Владимир ЗАЙЦЕВ: «Бывай здаров братка!»

DSCF5832Продолжаем  знакомить наших читателей с творчеством члена Совета ОО «ВХД»Вера и честь», писателя и переводчика Владимира Григорьевича ЗАЙЦЕВА.  Ко дню защитников Отечества и Вооруженных сил Беларуси, неутомимый автор написал 2 рассказа, основанных на реальных фактах, почерпнутых им в разное время из бесед со скромными труженниками той Великой войны — простыми солдатами, благодаря которым тогда удалось остановить коричневую чуму…                    

       «БЫВАЙ ЗДАРОВ БРАТКА

В конце июня 1975 года я уволился с работы и был свободен как ветер. Погода стояла жаркая,
и я колесил на своём мотоцикле целыми днями по Беларуси,
знакомясь с её заповедными уголками, освежаясь по пути то в реке, то в озере.

В ту поездку вечер застал меня в дороге, достаточно далеко и от шоссе и от Минска. Засветло вернуться я не успевал, к тому же и устал, а ночевать под елью и кормить злых

комаров не хотелось. Поэтому я остановил встречных парней, ехавших впятером на «Иж-Планете-3» с коляской, и спросил, не подскажут ли они, где мне можно переночевать.

Как оказалось, весёлые и дружелюбно настроенные парни ехали на танцы в соседнюю деревню. Они объяснили, что в их село и в два соседних на три предстоящие свадьбы приехало очень много родственников со всей Беларуси и Союза и места там для меня не найдётся – все дома и даже сеновалы уже переполнены. Поэтому мне лучше всего ехать к леснику на хутор, до которого всего километра три, а Николай Кузьмич гостям всегда рад.

Солнце уже скрылось за вершинами леса, когда я подъехал к хутору лесника, стоявшему на опушке большой поляны посреди смешанного леса. На звук мотора моего мотоцикла из-за сарая, сложенного из толстых брёвен, степенно, несмотря на лёгкую хромоту, вышел крепкий ещё мужчина в расстёгнутой гимнастёрке, галифе и сапогах. Лесник был в том возрасте, когда назвать человека стариком вроде бы ещё и рано, а назвать просто пожилым тоже сложно, тем более что седины в волосах у него было совсем мало.

Я поздоровался, представился и попросился переночевать.

Лесник ответил, что гостю он рад, тем более из Минска. Он пошутил, что спать мне не даст, пока все новости не выспросит, а всё потому, что живёт одиноко в лесу, так как жена уехала навестить младшую дочку, родившую двойню. Он открыл ворота, чтобы я заехал во двор и указал место, куда поставить мотоцикл.

Сняв шлем и куртку, я спросил, в чём я могу помочь хозяину по хозяйству. Николай Кузьмич ответил, что день кончается и почти всё сделано, но если мне не трудно, то неплохо бы перенести и уложить дрова в дровяной сарай.

Я с рвением начал носить и укладывать большие охапки пахнущих смолой поленьев в большой сарай. Хозяин заглянул мельком ко мне и, удостоверившись, что дрова укладываются правильно и ровно, ушёл в дом. Я почти закончил работу, когда хозяин появился вновь и сказал, чтобы после укладки я помыл руки и шёл в дом – вечерять. Быстро уложив последние три охапки и собрав щепки для растопки в корзину, которую поставил в сарай, я умылся и вошёл в дом.

В просторной и светлой горнице плавал густой дух жареного мяса. К нему примешивались запахи овощей, трав, мёда, солёных грибов. На столе стояли две сковородки, чугунок с варёной картошкой, миски с грибами, с салатом из лука, солёных, ядрёных на вид огурцов и трав. Стояла среди всего этого и большая, старинная, высокогорлая бутыль, так называемая четверть, наполненная прозрачной, янтарного цвета жидкостью.

Хозяин пригласил за стол и молча налил в высокие узкие рюмки самогон. Судя по запаху — хлебный. Потом предложил выпить за знакомство. Что мы и сделали. Крепкий, настоянный на травах самогон согревающим потоком устремился в желудок. Мы закусили, и степенно вечеряя, вели неспешный, серьёзный разговор. Николай Кузьмич расспрашивал обо мне и моей работе, о городских и республиканских новостях, о политике и кознях ненасытных, зловредных американцев.

Меня же привлекали фотографии в рамках, висевшие на стене, за спиной хозяина.  Они приковывали взгляд своей простотой и естественностью.

На первых – хозяин, ещё молодой, лихой с виду и молодцеватый, был снят провинциальным фотографом в парадно наглаженной довоенной форме красноармейца. Затем шли фотографии, сделанные на фронте. На них он был запечатлён в заношенной форме, то с винтовкой, то с автоматом ППШ. Фоном был то изуродованный артиллерией лес, то дымящийся немецкий танк, то городские развалины. Не некоторых он просто сидел не пеньке в расстёгнутом ватнике и щурился на солнце, или устало смотрел в объектив, сидя под дождём в окопе, опёршись на ствол пулемёта Дегтярёва.

Разглядев фотографии, я спросил, где и как довелось ему воевать.

Николай Кузьмич обернулся и помолчал, глядя через плечо на выцветшие фотографии. Затем он заговорил медленно и как-то торжественно: «Сегодня для меня памятный день. В этот день в 1941 году мне выпало жить. Я участвовал во многих боях. Были и более жестокие бои, но в этот день полегли мои друзья и сослуживцы, а я уцелел».

Он помолчал, затем встал, поднял рюмку и сказал внезапно охрипшим голосом: «Давай помянем тех, кто не дожил, тех, кто пал в первых боях, самых горьких и кровопролитных, непонятных и тяжёлых…  Вечная Вам память — братья!»

Мы выпили, постояли молча. Так же молча сели и закусили.

Николай Кузьмич смотрел в сторону, прикрыв глаза широкой ладонью.

Затем встал, подошёл к окну, посмотрел на зарю и хрипло произнёс: «Вам молодым, не воевавшим, невозможно понять, что такое бой…

Особенно те бои 41 года, когда взводом дрались против батальона немцев…

Ротой — иногда — против полка…

Без артиллерии, без зениток, без танков, без связи и карт, без авиации, без снабжения…    Без своих войск на флангах…   Без подкреплений…  В неизвестности…

Ты спрашиваешь, что мне запомнилось больше всего из первых дней и недель войны?

Много там чего было…

Те дни и сегодня перед глазами так чётко, как будто это было вчера…

Больше всего было там такого, …- лесник надолго замолчал.

Такого горького и тяжёлого, что и до сих пор по ночам  просыпаюсь…   Иногда даже с криком…

И глаза мокреют от этого…  как вспомнишь…    И сердце сжимается и даёт сбой…

И глаза боевых друзей передо мною, с которыми виделся в тот день в последний раз,…  которых хоронил в их окопах…

Много мне чего запомнилось…   обо всём не расскажешь…

Запомнился мне этот день и бой в заслоне, а также один старик…

Но давай выпьем, а то что-то прихватило…»

Лесник сел, налил и мы выпили. Он посидел молча минуты три, и лицо его действительно как-то разгладилось.  Мы закусили хрустящими груздями, и Николай Кузьмич заговорил вновь.

«В тот день, с утра прошёл лёгкий дождь. Было тепло. Мы тогда всемером прикрывали отход сводного батальона. Окопы у нас были отрыты и замаскированы по всем правилам. Мы даже успели перекрытия из жердей сделать.

Но, после второй атаки нас осталось только четверо.

Сам знаешь – против лома нет приёма, если нет другого лома. Вот и у нас «лома» не оказалось. Я имею в виду пушку. Потому что немцы подвезли орудие, и, начали нас без спешки расстреливать…    Как в тире…

Седьмым или восьмым снарядом они накрыли незнакомого, прибившегося к нам бойца, который со своим пулемётом Дегтярёва держал центр нашей позиции, и как снайпер укладывал немцев на землю…  Затем они взялись за правый фланг, откуда стрелял мой ротный старшина, здоровяк Остап Перебийнос.

Вначале они разбили оба пулемёта, из которых стрелял он и его напарник – татарин Мустафа Валиулин. А затем накрыли и их самих…

Ясно было, что следующим буду я…

Поэтому, быстро сменив позицию, отполз я метров на тридцать в сторону по какой-то мелкой впадине. Но трава там росла высокая, и немцы не заметили, что меня уже нет в окопе.  Минут пять они засыпали его минами и снарядами и практически сровняли с землёй.   А я сидел и ждал, когда они пойдут проверять нашу позицию.

Наконец они перестали стрелять и, умело перебегая, восемь немцев двинулись к узкой и мелкой речке, отделявшей нас от них. С нашей стороны никто не стрелял. Немцы осмелели, пошли, вначале пригибаясь, а затем и в полный рост к нашим окопам, изрытым минами и снарядами. Двое закурили, начали смеяться, оружие опустили…

Когда до них осталось метров сорок, я открыл беглый огонь из своей СВТ*.

Расстрелял я две обоймы и уложил пятерых. Близко до них было….   Не промажешь….

Остальные укрылись в наших же окопах…    Ухнули миномёты, выстрелила пушка….

Я не стал ждать, когда они пристреляются и, прикрываясь густой и высокой травой, быстро добрался до камышей, росших по берегу неширокой, но глубокой старицы и пошёл вдоль неё в сторону от немцев так быстро, насколько позволяли камыши и пропитанная водой, чавкающая под сапогами земля ….

На другой стороне старицы были густые кусты, а дальше виднелся лес, в котором я собирался укрыться…. А за спиной на лугу и в камышах беспорядочно падали мины….

Когда я переходил неширокую старицу по грудь в воде, то провалился в яму с головой. В этот момент в воду, метрах в десяти упала и взорвалась мина. Меня оглушило, контузило, и я еле всплыл и выбрался на берег, заросший густым тальником. Найдя место посуше, я полежал недолго, затем вылил воду из сапог, и с трудом продираясь сквозь эти заросли, поковылял в лес, падая через каждые пять-шесть шагов.

В лесу я прошёл, качаясь и спотыкаясь от дерева к дереву, километра три часа за четыре. Затем понял, что дальше идти не смогу и сделал привал, во время которого с трудом отжал форму, почистил и смазал винтовку, протёр сухим мхом и разложил на солнце патроны.

В яме от выворотня* разжёг костёр, досушил форму и портянки, удерживая их над костром на палках. Затем поел размокших сухарей и, насобирав кучу лапника, засыпал его мхом и лёг спать.

Утром я чувствовал себя уже лучше. Несмотря на слабость и головокружение я решил сходить на нашу позицию, чтобы похоронить товарищей и собрать то, что осталось из еды и боеприпасов.

Оказалось, что моих товарищей уже похоронили крестьяне из деревни, что была за рекой. Они же передали мне две гранаты и с полсотни патронов, которые нашли у погибших. Добрые люди накормили меня и дали кусок сала и каравай хлеба в дорогу. Поблагодарив и распрощавшись с селянами, я пошёл на восток.

Часа через три медленной ходьбы мне бросилась в глаза лежащая у обочины дороги полуторка ГАЗ-АА. Взорвавшаяся рядом с нею бомба, опрокинула и разбила машину. Всё содержимое кузова, принадлежащее, скорее всего, какой-то инженерной части, разбросало по лугу. Я долго бродил среди посечённых осколками катушек телефонного провода, разбитых коробок полевых телефонов, смятых, разорванных и обгоревших ящиков с патронами. На лугу валялись поодиночке и кучками поломанные лопаты и кирки, смятые, разорванные осколками котелки и масса другого имущества.

Мне повезло — удалось набрать больше двух сотен неповреждённых патронов и найти целую кожаную куртку.  Погибших среди обломков не было, вероятно водитель успел отбежать. Уже выходя на дорогу, я заметил торчащий из куста угол ящика. Он растрескался и, откинув крышку, я увидел три противотанковые мины. Взрыватели от них лежали завёрнутые в войлок в маленьком отделении в углу ящика.  Унести мины не было никакой возможности,  а бросать такое оружие не хотелось – я уже видел,  во что превращается немецкая техника, попавшая на мину.

Наш командир батальона много внимания уделял боевой учёбы, в том числе и не по профилю. Молодой лейтенант из инженерной роты полка, начиная с конца мая обучал три группы сержантов и ефрейторов, среди которых был и я, способам обращения с минами. Он рассказывал в учебном классе на макетах и плакатах, а больше показывал практически на учебных минах, как их ставить, обнаруживать и снимать. Поэтому я знал, что и как с ними делать.

Своей малой лопаткой я с трудом выкопал на дороге слева и справа две ямки с интервалом шагов в пятьдесят и установил в них две мины. Вкрутил взрыватели, снял с предохранителей и засыпал землёй. Колесом, оторванным от полуторки, изобразил на песке, покрывшем мины, следы машин.

Только закончив минирование, я понял, что всё время разговаривал вслух сам с собой, обещая немчуре поганой новые подарки. Третью мину и взрыватель для неё, я положил в свой вещмешок, полагая, что для неё я найду другое место.

С миной идти стало тяжелее, и я скоро начал подумывать, что мне в моём состоянии этот груз не по плечу. Но и просто бросить её не хотелось. Тем более, после того, как далеко позади меня раскатисто прогремели два взрыва. Видать мои «подарки» нашли-таки своих  «получателей».

Так я и шёл до вечера, по лесу, метрах в ста от дороги, качаясь и спотыкаясь. Переночевал в лесу и утром отправился дальше.

К полудню я окончательно выбился из сил. Ноги заплетались и подгибались, голова болела, а в глазах всё плыло и двоилось. Вышел я на опушку, и тут солнце вдруг стало чёрным, и я упал в темноту.

Очнулся я в лесу, рядом с опушкой, но под деревом. Чувствовал я себя значительно лучше, моя винтовка и мешок лежали справа. Рядом сидел невысокий и тощий старик, заросший седой щетиной. Выглядел он предельно усталым и каким-то очень грустным. Он глядел вдаль и с каким-то отрешённым видом помешивал в моём котелке, висящим над небольшим бездымным костром. Старик заметил, что я осматриваюсь, и повернулся ко мне. Его выцветшие глаза, бывшие когда-то голубыми, смотрели внимательно и печально.

Он заговорил со мной тихим, хрипловатым и надтреснутым голосом на смеси русского и белорусского языков:   «Што братка, зачапили цябе германцы?» — я кивнул в ответ.

«Але ж долга ты быў бяспрытомны. Скора вечар настане».

Он помолчал и продолжил: «Я Алесь Адамавич Лукейчык, з вёски Залесье…» – старик вновь помолчал и добавил с тяжёлым вздохом: «Тольки няма яе больш…»

Алесь Адамович помолчал, отвернувшись, провёл рукой по лицу. Он долго молчал, а потом заговорил глядя в поле изменившимся глухим голосом, с долгими паузами:

«Германцы все хаты зпалили…  И жыхаров пабили…   Мусиць я апошни застаўся…

 Але ж я першы усё пацярал…     Германец ляцеў  и бомбу з аэраплана  скинуў…

Аккурат у маю хату трапиў…  Нема больш, а ни бабки моёй, а ни дачки, а ни унучак…

Нявестку з унукам и племянника таксама забила…   Я пацярал усё…

Тольки гэты вузел з бялизнай, ножик, да банку з мёдам  уратавал…

Навошта жыць?  Хиба тольки для помсты…»

Я назвался и с трудом сел. Старик взглянул на меня и хмыкнул:

«А здаровы жа ты хлапец…      Я цебе сюды ледзь дапёр…  Хоть и недалёка…

Цябе мусить кантузила?  Дзе гэта было?»

Я коротко рассказал о боях, о бое в заслоне, о гибели товарищей.

Старик вновь смахнул навернувшиеся слёзы, и отвернулся. Потом медленно и как-то торжественно произнёс:  «Хай их Божачка у рай возьме», и перекрестился.

Затем спросил, что у меня такое тяжёлое в мешке. Я объяснил, что несу пару гранат и противотанковую мину. Надеюсь её на дороге так поставить, чтобы подорвался танк.

Старик медленно, глядя на поле и дорогу за ним, сказал:

«Я хацеў им адпомсцить… и германца закалоть нажом…  як парсюка…(как свинью)

 Але ж я стары и слабы ужо, а яны мяне близка не падпусцяць…

 Да и здаровыя яны и дужыя,… а я ж цяпер стары…

Вось у тую германскую вайну,  я маладзейши был и спрытнейши…

Страляў метка и штыком  траих запарол… у траншее, каля Нарачы…(озеро Нарочь)

Дужи я тагда быў…   А  цяпер…  слабы.

Не ведаю…  Куды иду… и навошта?» (зачем?)

Мне нечего было ответить старому человеку. Я достал банку тушёнки, открыл и выложил мясо в котелок, в котором уже сварилась картошка, размешал, и мы поели.

Потом долго молча сидели, глядя сквозь кусты, как по дороге за полем проезжают немецкие машины. Иногда с лязгом и грохотом, в облаках чада и пыли катились колёсные и погусеничные броневики, тягачи с орудиями, тыловые части с ремонтными летучками, бензовозами, санитарными машинами. А потом, после перерыва,  по дороге вновь пылили бесчисленные грузовики с пехотой в серых мундирах.

По щеке старика медленно ползла слеза. Вдруг он оживился, повернулся ко мне и спросил:  «Слухай хлопец,  а у цябе можа бомбы ёсць?».

Я уточнил, что он имеет в виду, не гранаты ли. Алесь Адамович подтвердил, и добавил, что в германскую войну он их много перекидал в окопы германцев.

Старик приободрился и сказал, что хочет отомстить за бабку, внучек и других свояков. Он спросил, не дам ли я ему пару гранат. Я ответил, что дам, но добавил, что ему трудно будет уцелеть, ведь у «лимонок» большой разлёт осколков.

Алесь посмотрел на меня спокойно и как бы издалека. Он закурил самокрутку с едким самосадом, помолчал и ответил: «Мне галоўнае одпомстить… А жить негде и незачым… Я ужо нажыўся…  Мне галоўнае — гэтых катаў (палачей) паболей  у  зямельку  укласци…»

Я достал из мешка гранату, а вторую прижало миной и мне пришлось достать и её, чтобы вытащить рубчатую «лимонку» из угла мешка. Старик глянул на мину и спросил, как её взорвать самому.

«Но вы погибнете» – возразил я. «Мне усё роўна. Галоўнае, каб гэтых гадаў забить».

Я объяснил, как это сделать при помощи гранаты.  Старик протянул мне свой мешок и сказал:  «Дапамажи мне хлопец адпомсциць. Мина забье (убьёт) многа гэтых звяроў. И яны не пойдуць далей забивать, рабавать (грабить или) ци жечь».

Я привязал гранату к мине, а телефонный провод к кольцу чеки. Затем осторожно опустил мину в мешок, который держал старик. После этого осторожно разогнул усики чеки до половины. Сверху старик положил свой узелок и завязал мешок. Он сделал ножом в нём сбоку дырку и вывел через неё провод наружу, продел в рукав, через разошедшийся шов на нём и сделал петлю. После этого старый крестьянин попросил помочь надеть мешок. Я помог, а он попробовал дотянуться до петли. Она была под рукой.

Старик повернулся, помедлил и поинтересовался, что лучше взорвать, броневик или машину с солдатами. Я ответил, что лучше всего взорвать грузовик с солдатами или штабную машину с офицерами, тем более что на них всегда навешано много канистр с бензином, и те, кто уцелеет при взрыве — сгорят в огне.

Старик пожал мне руку. Его глаза блестели, спина распрямилась. Он сказал мне просто: «Жадаю табе жыть доўга,  и дажыть да победы…  Бывай здароў,  братка

Он повернулся и направился к дороге. Я собрался и смотрел ему вслед.

Фигура его становилась всё меньше. Наконец он вышел на дорогу и пошёл по ней, прихрамывая. Маленькая фигурка с мешком за плечами.

Послышался гул моторов с запада. Из-за леска появились немецкие машины. Вскоре я разглядел, что впереди едет броневик, а следом, открытый вездеход, над которым качались две антенны. А за ними катились грузовики с пехотой.

Старик спустился с невысокой насыпи, чтобы обойти разрушенный мост и перейти маленький ручей, до которого от меня было метров двести. Навстречу ему съехали один за другим броневик, вездеход с антеннами, увешанный канистрами и первый грузовик с пехотой. Броневик почти выехал, но всё же застрял в ручье, чьи берега и дно были разбиты, превращены в грязь колоннами немецких машин.

Вездеход, попытавшийся объехать его на скорости, разбрызгивая грязь, застрял рядом. Грузовик, которому они перекрыли дорогу, застрял следом за ними. Немцы, оставив оружие в кузове, спрыгнули в грязь, галдя, обступили вездеход, чтобы вытолкнуть его.

Старик поравнялся с вездеходом, и я понял, что ЭТО произойдёт сейчас.

Полыхнула яркая вспышка взрыва, закрывшая и вездеход, и облепившую его пехоту. В небо взлетело облако дыма. Следом раздалось ещё несколько более слабых взрывов. На месте вездехода поднялось огромное дымное пламя, из которого торчала башня броневика и смятая кабина грузовика. И настала тишина….

Прощай братка, Алесь Адамович!  Ты сделал то, что хотел – отомстил за своих.

Теперь настала моя очередь. Я положил винтовку на скатку и выпустил беглым огнём три обоймы по пехоте в кузовах грузовиков, стоящих на насыпи. Многие упали, всё-таки до них было всего метров триста,  а я и до войны стрелял метко.

После этого я ушёл в лес и направился на восток… Сзади гремели выстрелы врага…»

Николай Кузьмич надолго замолчал, глядя в окно. Помолчав, сказал, что во время войны не раз поднимал боевой дух, рассказывая растерявшимся бойцам о подвиге старика из уничтоженной деревни.

После войны он искал деревню Залесье. Но нашёл только заросшие крапивой и бурьяном холмики среди одичавших садов. В окрестных сёлах тоже не нашлось никого из сожжённой деревни. Ему так и не удалось найти родственников или свояков, чтобы рассказать им о подвиге Алеся Адамовича Лукейчика.

*  *  *  *  *                                                                 

СВТ — Самовзводная Винтовка Токарева – полуавтоматическая винтовка конструктора-оружейника Токарева. Хорошее оружие в умелых руках. Имела магазин на 10 патронов

Выворотень пень, оставшийся после вывернутого ветром дерева. Рядом получалась яма. 

 

 

          Я ПРОСТО ВОЕВАЛ…

Встречаясь с фронтовиками, я всегда хотел узнать о том, как они воевали, чему были свидетелями, как преодолевали страх и трудности войны. В колхозе, куда нас послали «на картошку», в сентябре 1966 года я познакомился и разговорился с пожилым мужчиной.

Он был трактористом на самоходном шасси, а мне поручили грузить его мешками с семенами люпина и других кормовых растений. В обед он обронил пару слов, из которых я понял, что он воевал. Я стал расспрашивать его, и он нехотя, вначале очень сдержанно стал вспоминать о своём участии в Великой Отечественной войне.

«Я просто воевал. Никаких подвигов не совершал, необычных случаев со мной тоже не было. Хотя то, что уцелел – это уже почти чудо. Сколько убил немцев – не знаю. Стрелял как все. Может быть, в кого и попал.

Точно знаешь, что попал, только тогда, когда стреляешь с близкого расстояния, или штыком его порешь. Но мне в рукопашных схватках не довелось участвовать. Как-то мы без них обходились. Не было у нас таких жестоких боёв, чтобы в штыки сходиться. Ну, а   в тех немцев, в которых я стрелял и они падали, стрелял не я один, и нельзя сказать, чья пуля их уложила. Одно скажу, я в бою в воздух не стрелял. Всегда старался прицелиться. Хотя от страха и от переживаний, от вражьих пуль и разрывов, что рядом гремели, и руки и голова ходуном ходили.

А вообще, мне можно сказать, на войне крупно повезло. Так уж получалось, что я попадал в такие части, которые всегда последними шли в наступление. Немцы перед нами не то, чтобы бежали, но отходили не задерживаясь. Так – постреляет их заслон немного, задержит нас на час-полтора-два, пока их части не отойдут, и сами ходу. А мы за ними. Только они на мотоциклах и вездеходах, а мы пешком. Отставали, конечно, а те успевали оторваться.

На фронте ведь как – одним попадает идти в прорыв на направлении главного удара. Им хуже всего. Там у них потери бешеные.

Другие идут уже в прорыв. Тем тоже не сахар. Третьи идут в наступление тогда, когда оборона немцев уже прорвана и те отступают. И хотя и огрызаются, но уже не так сильно.

Ну а четвёртым выпадает идти вдогон за врагом на третьестепенном направлении. Вот я в эти третье- или даже четвёрто-степенные и попадал. Так что не видел ни больших атак танковых, ни бомбёжек сильных, ни артобстрелов многочасовых.

Пришлось, правда, пару раз идти по тем местам, которые артиллерия перекопала. Страшные там виды я видал. Клочья орудий и людей, щепки укреплений и куски танков. Земля перерыта на метра два-три вглубь. Одни ямы. В одной такой яме танк, сгоревший и полу засыпанный, кверху гусеницами лежал, так и не понять было, чей он. А от старого леса только пни расщепленные остались, да и те дымились.

Конечно, всего другого хлебнул я на фронте сполна и больше. И мок весной и осенью в окопах и блиндажах, а то и просто под ёлкой. Приходилось и не раз, еду и боеприпасы за двадцать километров к фронту на себе по грязи таскать, потому что даже лошади там пройти не могли.

Мёрз зимой в холодных и сырых землянках и блиндажах. Добывал на болоте дрова. Жарился летом на солнцепёке. А раз было так, что целый день среди трупов в траве на нейтралке лежал, мёртвым притворяясь и от жажды страдая, хоть фляга и была под рукой. А немецкие пулемётчики моих погибших товарищей, что вокруг лежали, по пятому или шестому разу пулями долбили…

А на болотах, бывало, по нескольку дней лежал в сырости, в грязи, а комары да слепни заедали, потому что часто и пошевелиться было невозможно. Снайперы немецкие там лютовали – головы было не поднять.

Ел, что давали и что попадётся. Голод мы там всегда ощущали. Но делал, что должно. Окопы рыл километрами. Землянки и блиндажи строил десятками и сотнями. Мосты и дороги, гати через болота строили мы месяцами. По колено, по пояс, по грудь в воде и грязи. Не один утонул при этом рядом со мной, особенно при обстрелах. А вокруг если не пули, так осколки бомб свистали, или комары со слепнями вздохнуть не давали, особенно весной и в начале лета.

Вообще у меня от войны в памяти не бои остались, а эта тяжёлая и часто зряшная работа. Построим мост через реку и гать проложим, по пояс в жиже, а то и глубже, а нам приказ наступать в другом месте. А это всё бросаем. Раза три потом узнавали, что эти стройки немцев обманывали и те готовились нас встретить возле наших строек, а наши части их обходили и разбивали.

Окопы мы копали не по принуждению или приказу, а потому что узнали и поняли на своей шкуре, что на фронте живёшь, пока ты в окопе, в блиндаже. Тот, кто ленился или мешкал – погибал. А мы все хотели жить – а поэтому рыли и рыли, закапываясь вглубь родной земли при каждой возможности. Поэтому в памяти и сохранились эти окопы, землянки, ячейки, блиндажи, дороги, мосты и прочее. Я был ловок с топором, поэтому меня быстро поставили чем-то вроде бригадира. Со мной бывало от четырёх–пяти до трёх десятков солдат–строителей.

Работали мы по десять и больше часов. Летом – часто весь день, от рассвета до заката.

Сейчас самому не верится, что человек этакое напряжение способен выдержать. А тогда ничего – копаешь и копаешь, времени не замечая. Только к вечеру лопата становилась  как чугунная, едва ворочал ею.

Голод только донимал нас. Для такой работы пайки нужно было бы давать раза в два-три больше. Но взять их видно было негде. Вот и приходилось обходиться тем, что было. Только когда захватывали трофеи, то немного отъедались.

Хочешь знать, боялся ли я погибнуть?  Конечно боялся.

Не боятся только полные идиоты или сумасшедшие. Однако как-то к этому страху приспосабливаешься, привыкаешь со временем. Но этот страх где-то глубоко внутри был всегда и у каждого. Я лично сумел с ним справиться. Я не давал я ему высунуться и меня в плен взять. Хотя однажды, в 1944 очень мне страшно было. А дело было так…

Наступали мы тогда по заболоченному мокрому лугу или заросшему болоту где-то на границе Белоруссии и Литвы. Немцы по нам из гаубиц сильно садили. Но земля там была такая раскисшая, что колыхалась под ногами от взрывов как студень. Даже осколочные снаряды не все взрывались. Большинство уходили глубоко в глубь трясины и только там рвались. Пыхнет так, ухнет глухо, земля под ногами вздрогнет, всколыхнётся, и из дырки, небольшой такой, только дым с паром вылетают и немного грязи.

И вот бежит передо мной боец, шагах в пяти и левее шага на четыре. И вдруг раз – и нет его – под землю сразу провалился. Без крика. Только его винтовка и осталась лежать рядом с чёрной ямкой. Да ещё я запомнил, что пар из неё как из чайника шёл.

Вот тогда я сильно испугался, что так же в ямку такую попаду и с концами. В атаке никто не остановится, чтобы вытащить. Да и спасать то уже поздно. От взрыва в земле как бы пузырь образуется. Называется он камуфлет и заполнен газами от взрыва, в которых человек быстро погибает.

Да-а-а, испугался я тогда даже сильнее, чем под бомбёжкой. Но мы тот луг быстро пробежали и потеряли всего двух погибшими, считая и того, провалившегося, да раненых было семь или восемь.  После боя я доложил, что видел, как солдат провалился, чтобы не писали его пропавшим без вести. Да и винтовку нашли. Искать и доставать не стали – только столбик поставили со звездой и табличкой и дальше пошли наступать, тем более что немцы отступили, забоялись окружения из-за прорвавшихся где-то левее наших танков.

Пушек в нашем полку и батальоне тоже было мало, да и те были старые. Но пушкари были умелые и стреляли метко. Не раз я видал, как они тремя-пятью снарядами укреплён-ную пулемётную точку гасили. В общем, так вот пришлось мне воевать. Те, кто рядом со мной были, тоже, как и я ничего геройского не совершили. Все эти годы я делал то, что было нужно.

Воюет не только тот, кто в атаку с винтовкой бежит или на танке едет. Если я в болоте проложил дорогу-гать и наши неожиданно напали на врагов и перебили их, значит, и я тоже победил, я тоже как бы какого-то немца убил. Без таких как я землекопов, тем, кто в атаки ходили, было бы намного страшнее и хуже. А так я им помог, и, наверное, кого-то даже спас. Но я не люблю эту похвальбу. Мы ведь не хвалимся, когда строим дом или пашем поле. Мы работаем. Вот и я работал. Была у меня тогда такая работа — воевать.

И я просто воевал. За Родину, за себя, за своих родных и всех советских людей».

Агафонов Иван Петрович, сержант, стрелок 1966 г. 

 

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

Notify of
avatar
wpDiscuz