Рассказы у дороги

58801960_43168553_georgievskaya_lentaЧлен ОО «ВХД «Вера и честь» Владимир ЗАЙЦЕВ

Рассказы  у  дороги

Эти рассказы –  обработанные литературно записи воспоминаний фронтовиков о реальных событиях происшедших с ними, о самых ярких и запомнившихся случаях их боевых биографий. Я услышал эти рассказы в детстве и молодости, чаще всего — в пути: на поезде, автобусе, самолёте,   или во время привалов у дороги. Поэтому и цикл назвал  «Рассказы у дороги».

Рассказчики не стремились изображать себя героями. Они просто и без прикрас рассказывали о том тяжёлом и героическом времени, о событиях в которых приняли участие или о других героях, свидетелями, чьих подвигов им довелось стать.  Многие детали за давностью лет позабылись, и их пришлось  искать и уточнять по историческим документам.

Возможно, какие-то мелкие детали не совсем точны. Но в главном, правда жизни сохранена. Я считаю, что эти воспоминания нельзя предать забвению. Поэтому в память о героях и их подвигах я, пусть и с запозданием, записал их рассказы, допустив минимум литературной обработки.

К моему большому сожалению, за давностью лет большинство фамилий, имён и названий позабылись. Мне пришлось вспоминать и придумывать их по ассоциациям, уточнять по документам, картам, описаниям.

 

                                     СИЛА ДУХА

Подвиг артиллериста сержанта Сиротитина

                                       Попытка реконструкции

 

45mm-1Война это кровь и грязь, хитрость и обман врага. Это бесцельно погубленные жизни, накопленное имущество людей и государственные ценности. Однако именно на войне сильнее и ярче всего проявляется сила духа нации. Поэтому  побеждает чаще всего та нация, чей дух сильнее. В доказательство можно привести много примеров, но я приведу один, совершённый на нашей белорусской земле возле Кричева.

Летом, в начале июля 1941 года танки из танковых дивизий, входивших в группу Гудериана, прорвали слабую, тонкую и редкую линию обороны наших войск возле Быхова и форсировали реку Днепр. Они устремились, сминая и сбивая наши слабые заслоны на восток вдоль Сожа, на Славгород и далее через г.Чериков на Кричев, чтобы затем, ударом с юга окружить наши войска, оборонявшие Смоленск.

Части нашей 13-й армии с боями отступали перед превосходящими силами врага. Они заняли оборону за Сожем, на его низком юго-восточном берегу, в красивейших лесах.

Западный берег Сожа очень крутой и высокий, во многих местах изрезанный глубокими оврагами с очень крутыми склонами и почти безлесный. Дорога от Черикова  к Кричеву пересекала несколько таких оврагов, и в одном из них группа наших бойцов, видимо шедших на разведку, рано утром  17 июля 1941 года напала из засады на колонну частей 4-й танковой дивизии вермахта.

Они забросали головной дозор огромной колонны вражеской техники гранатами, обстреляли его и по оврагам вышли из боя. Бойцы сумели переправиться через Сож и сообщили командованию о движении огромной колонны вражеской бронетехники на Кричев.

Части нашей 6-й стрелковой дивизии, потрёпанные в минувших боях и потерявшие большую часть артиллерии и другой техники, которые ещё находились в Кричеве, получили приказ переправляться за Сож.  Переправочных средств не хватало, и поэтому нужно было задержать немцев на несколько часов, чтобы дать возможность переправиться всем.

И тогда приказ задержать врага получил артиллерист, сержант Сиротинин.  Сейчас  уже невозможно установить, почему он был один у пушки, и без пехотного прикрытия. Но это и неважно. Важно то, что он совершил подвиг, более двух часов сражаясь в одиночку с неизмеримо более сильным врагом.  Вот что известно об этом из рассказов жителей  деревни Сокольничи, бывших свидетелями подвига, и захваченных трофейных документов.

45-миллиметровую противотанковую пушку Сиротинин установил за вершиной, на обратном склоне невысокого пригорка, среди небольшого ржаного поля, распростёршегося от деревни до заболоченной полосы земли у дороги.  Низкий зелёный щит пушки почти полностью скрылся среди колосьев в нескольких сотнях метров перед деревней Сокольничи. Она находится в четырёх километрах от Кричева у дороги ведущей в сторону г. Черикова. Так как зреющая рожь скрыла маленькую пушку и ящики со снарядами, то сержанту пришлось вытаптывать в ней сектор обстрела.

Пулемётный расчёт занял позицию в кустах перед мостом через речку Добрость.

Сержант рассматривал позицию и прилегающую местность, и чем больше он на неё смотрел, тем более спокойным и уверенным в успехе предстоящего боя становился. Место было, как будто специально создано для засады.

До дороги, по которой колонны немцев будут двигаться в Кричев,  было около двухсот метров. Она прекрасно просматривалась на большом расстоянии, и, что было очень удобно для обороны, обочины её были сильно заболочены. Среди редких пучков невысокой осоки поблескивала вода в лужах и бочагах – ямах заполненных водой.

Это было особенно важно – там не то что машины или броневики, а даже и танки не могли пройти. Правее холма находился мост через небольшую речку Добрость, которая сразу после моста поворачивает направо и только возле Кричева впадает в Сож. Берега речки повсюду сильно заболочены, и немцам там тоже не пройти, особенно на технике.

Слева от дороги до самого берега Сожа простирался заболоченный луг, на котором тоже тут и там блестела в траве вода, стоящая в лужах, ямах и мелких канавах.

Сержант Сиротинин был у пушки один. Немцев не ждали так скоро, и он знал, что должен продержаться как можно дольше, чтобы дать нашим, среди которых было много раненых, возможность переправиться за Сож.

Но вот раздался гул десятков моторов, а вдали на дороге появилась нескончаемая колонна немецкой техники. Они приближались, а сержант, который служил в Красной армии с 1940 года и был уже опытным солдатом, выбирал момент, когда ударить по врагу.

Впереди ехал броневик с большими белыми крестами на броне. Следом за ним  с равными интервалами ехали танки. Они шли с закрытыми люками, готовые к бою. Это тоже было на руку сержанту – немцы через узкие смотровые приборы не сразу заметят, откуда он стреляет.

Наконец, Сиротинин решил, что ударит по броневику с пулемётами в башне, когда тот будет в пятидесяти метрах от моста через речку и, повернув ствол до упора вправо, он навёл его на берёзку, росшую за дорогой.

Когда серый запылённый борт двухосного броневика появился в прицеле, и начал закрывать берёзку, Сиротинин нажал на рукоять спуска. Пушка ахнула, трасса ударила в борт броневика и исчезла в нём, оставив чёрную пробоину. Он резко остановился и из него пошёл дым.

Следующий выстрел поразил танк, который начал объезжать подбитый броневик. Два снаряда остановили и подожгли его. Затем он ударил по следующему танку, который съехал с дороги в попытке объехать подбитую технику и застрял в бочаге – яме заполненной водой. После третьего попадания танк перестал дёргаться и отстреливаться, понемногу окутываясь чёрным, тяжёлым, маслянистым с виду дымом.

Танки начали поворачивать башни в его сторону. Они открыли огонь, но снаряды не попадали. Рожь хорошо скрывала его пушку. С броневиков и танков били пулемёты. Однако пули летели мимо.

Наш пулемёт из кустов у реки открыл огонь по колонне и по немцам, выскочившим из горящих танков, пытавшимся залечь за полотном дороги. Однако немецкие танкисты  быстро засекли наш пулеметный расчёт:  несколько снарядов выкосили осколками кусты и разбили пулемёт. Расчёт погиб.

Сиротинин повернул ствол влево и стал нащупывать танк в конце колонны. Вот один из них выехал из ряда и подставил бок с большим белым крестом. Этот крест был хорошим ориентиром при прицеливании. «Сорокапятка» зачастила, выстреливая бронебойный снаряд каждые 8-10 секунд. Пятый или шестой снаряд поджёг танк, и тот замер в луже из горящего топлива, вылившегося из пробитых канистр с бензином, стоявших на надгусеничных полках.

Сиротинин навёл пушку на грузовик с пехотой, выехавший вдали из-за танков, чтобы развернуться, и выпустил в него осколочные снаряды – три в кузов и один в мотор. Пехота куда-то исчезла, а мотор загорелся.

Немецкие танки пытались съехать с дороги, чтобы атаковать его, раздавить, расстрелять с близкого расстояния, но один за другим застревали, начинали буксовать. Один настолько глубоко провалился передней частью в яму с водой у дороги, что встал почти вертикально и Николай легко попал ему в крышу башни и крышу моторного отделения. Танк сразу вспыхнул.

Он расстреливал уже седьмой танк, когда немцы, наконец, точно засекли его орудие. Они открыли шквальный огонь по пушке. Но, благодаря тому, что она стояла на обратном склоне за вершиной, снаряды или рвались на склоне пригорка, или летели над головой. Только низкий, наклонный щит звенел от попаданий пуль. Один из снарядов взорвался на самой вершине пригорка, метрах в десяти слева от пушки и мелкие осколки задели его левый бок и руку. Он наскоро перевязал их, и продолжил стрельбу, отбрасывая из под ног стреляные гильзы.

Один из броневиков с автоматической 20-мм пушкой открыл точный огонь по пушке и три снаряда ударили в щит. Один из них пробил его справа, второй взорвался на его правой боковой грани, а третий отрикошетил от правой грани в землю, забросав  лицо Сиротинина землёй.

Он медленно навёл пушку и выстрелил. Трасса скользнула над башней броневика. Он опустил ствол и выстрели вновь. Но этот раз трасса попала прямо в башню, сверкнул разрыв, и ту перекосило, а ствол пушки задрался вверх как у зенитки. Его третий снаряд попал в кабину, а четвёртый в лобовой лист, скрывающий мотор.

Дорогу заволокло чёрным дымом от горящей техники. Сиротинин уже с трудом находил не обстрелянные машины и танки. К тому же и снарядов осталось немного.

Он стал стрелять реже, целиться тщательнее. Можно было уже не спешить – колонна заперта спереди и сзади горящей техникой, а съехать им некуда – вокруг болото. Он заметил, как по лугу перебегают пехотинцы, пытающиеся обойти его. Пушка зачастила, выстреливая осколочные снаряды, которые рвались под ногами немцев. Вскоре уцелевшие пехотинцы  поползли назад.

В этот момент в воздухе, низко над машинами в хвосте колонны начали взрываться шрапнели. Те машины, остановившиеся за поворотом, которые Сиротинин ещё не обстрелял или  до которых не мог достать, стали отъезжать подальше от места боя. Это наша артиллерия из-за Сожа поддержала его.

Немцы-пехотинцы ещё раз попытались обойти  пушку, но после трёх выстрелов картечью, опрокинувших около двух десятков немцев, остальные залегли и начали отползать. В этот момент в колонне раздались один за другим три взрыва – в небо взлетели крутящиеся облака пламени, и с танков слетели башни. Так взорвались ещё три танка.

Порыв ветра снёс дым в сторону, и сержант увидел в колонне не подбитый бронетранспортёр, а рядом ещё два таких же. Он вновь начал медленно и тщательно наводить и стрелять им в борта, в моторы, в кабины. Все три загорелись и немцы, которые прятались за ними, побежали в хвост колонны, спасаясь от горящего топлива, стекающего в канаву. Сиротинин проводил их осколочными снарядами и присел отдохнуть между станин пушки. У него уже болели колени, на которых он стоял, склонившись за щитом пушки. А в ушах от стрельбы стоял сплошной звон.

Вновь порыв ветра снёс дым в сторону, и он обнаружил ещё один целый танк. Он стрелял по нему несколько раз, пока тот, наконец-то, загорелся. Следом он поразил броневик, обвешанный канистрами с бензином. Столб пламени поднялся метров на десять и разогнал дым.

Поэтому Николай сумел разглядеть, что за подбитым бронетранспортёром прячется танк, изредка стрелявший по нему.

Сержант видел только часть башни танка Т-2 с пушкой. Он вступил в поединок с немецкими танкистами и выиграл его. Пять снарядов попали в лобовую броню танка, она не выдержала, проломилась, и в нём загорелись боеприпасы. Затем Николай повернул ствол влево и выпустил несколько осколочных снарядов по хвосту колонны.

И тут немцы открыли миномётный огонь. Мины одна за другой часто падали вокруг пушки. Осколки выкашивали рожь и звенели по щиту. Один из них повредил прицел, другой порвал колесо. Два осколка зацепили и его самого.

Сиротинин  лежал между станин, вжимаясь в землю, и жалел, что не успел выкопать более глубокий окоп, который помог бы ему уцелеть. Но времени, чтобы выкопать глубокий, у него не было. Слишком рано появились немцы.  Наконец, огонь миномётов прекратился.

Сильный порыв ветра сдул пелену дыма от горящей техники и он, приподняв голову, через отверстие в щите для прицела начал считать разбитую технику. Перед ним горели одиннадцать танков, шесть бронетранспортёров и броневиков. В поле зрения лежало около тридцати немцев. За подбитой техникой и в ней самой наверняка лежало врагов не меньше.

Сержант посмотрел на часы. С начала боя прошло уже более двух часов и, наверное, скоро можно будет подумать об отходе, тем более что осталось всего десятка полтора снарядов. Он привстал, зарядил осколочный снаряд в пушку. Затвор маслянисто клацнул, встав на место.

Вдали, в доступной его взгляду дальней части колонны он заметил между машин какое-то шевеление немцев. Приглядевшись, он понял, что они выкатывали на позицию  орудие. Он уточнил наводку и выстрелил. Снаряд попал в борт подбитого танка, стоявшего рядом, и пара немцев свалилась или спряталась. Он выстрелил туда ещё три раза. Дым затруднял прицеливание, и было непонятно – попал он или нет.

Вновь завыли мины, и он лёг в ровик между станин. Большой осколок ударил по станине и наполовину перебил её. Затем пушка вздрогнула от попаданий и разрывов небольших снарядов. Он выглянул, чтобы посмотреть, что с пушкой и что делают немцы.

Пушка была разбита: повреждёны щит, колёса, прицел и механизм вертикальной наводки. Он больше ничего не мог сделать – пушка могла выстрелить только один раз. В этот  момент обстрел из миномётов прекратился.

Он привстал, чтобы зарядить «сорокапятку» в последний раз, но сзади затрещали пулемёты, и он упал, пробитый пулями на разбитое орудие.

Немецкие мотоциклисты обошли его через деревню, зашли сзади и убили из пулемётов. Так погиб сержант-артиллерист Николай Сиротинин.

Наша 6-я стрелковая дивизия успела переправиться за Сож и занять там оборону, которую она, вместе с другими частями 13-й армии держала ещё почти месяц, сковывая части гитлеровцев, и лишь потом, в середине августа  прорвалась из окружения.

Немцы долго собирали своих раненых и убитых, которых было более пятидесяти. На дороге они до вечера растаскивали сгоревшие 11 танков и 6 полугусеничных бронетранспортёров и броневиков. У последних сгорели колеса и подвески. Поэтому они легли дном на землю, и немцам было особенно трудно стащить их с дороги.

Немецкие офицеры решили использовать этот подвиг для того, чтобы устроить воспитательный момент для своих солдат, сделать их такими же патриотами Германии, как этот русский артиллерист. Они согнали жителей деревни Сокольничи и устроили торжественные воинские похороны сержанту Сиротинину. Они похоронили его, прошли строем мимо и отдали ему честь тремя ружейными залпами.

—  —  —  —  —

Вначале его могила была в поле, там, где он сражался и погиб.

После войны ему поставили памятник.

В 1957 году прах героя перезахоронили в городе Кричеве на крутом берегу Сожа,

в братской могиле с другими 48 воинами, павшими за Нашу Свободу и Независимость.

В 1963 году его старенькие родители приезжали из Орла на могилу сына.

До службы в Красной армии он работал на заводе текстильного машиностроения в Орле. За свой подвиг сержант был посмертно награждён в 1965 году орденом Отечественной войны 1-й степени. К сожалению, мы не знаем его лица, так как гитлеровцы сожгли дом, где жили его родители. Все фотографии и другое имущество сгорели. Но наш долг — помнить Николая Сиротинина, помнить его подвиг, совершённый  во имя нашей жизни.

                              Вечная Слава и Почёт Герою!

                              Пусть Память о нём живёт вечно!    

 

       

                 Бой в дюнах

 

В начале войны я служил в Прибалтийском военном округе и был командиром зенитно-пулемётной роты полка. Она состояла из счетверённых установок пулемётов «Максим» на тумбах, закреплённых в кузовах трёхосных грузовиков ГАЗ-ААА. Старшие командиры, можно сказать, превозносили их огневую мощь, но я знал, что в будущей войне нам потребуется более мощное оружие. Я был молодым, энергичным, знающим командиром. Поэтому много занимался со своими бойцами подготовкой к будущей войне.

Она началась для нас неожиданно, хотя её и ждали. Вероятно, такое событие всегда обрушивается словно лавина, как бы человек ни ждал её и не готовился к ней. О первых днях осталось тягостное впечатление хаоса и неразберихи.

Мы получали один за другим приказы, которые часто противоречили друг другу. Я могу так утверждать, потому что мы трижды получали приказ возвратиться на только что оставленные по приказу позиции. Выполняя их, подразделения полка совершали ненужные марши, часто под бомбёжками, теряя без всяких боёв людей и технику. Эти марши, неопределённость, отсутствие приданных полку сил и средств угнетали нас, хотя настроение у всех было боевое.

Позднее порядок был восстановлен и в июле наш 466 полк и 125 дивизия, входившие в состав 11-го стрелкового корпуса 8-й армии, сражались против превосходящих сил немцев вполне успешно, нанося им большие потери, и стойко обороняясь на своих позициях. Однако отсутствие тяжёлой артиллерии, недостаточное количество противотанковых и зенитных орудий, а также транспорта для подвоза боеприпасов, продовольствия и топлива, и почти полное отсутствие авиационного прикрытия очень сильно затрудняли нашу задачу.

Поэтому, когда 25 июля немцы окружили нашу и ещё 48 дивизию и остатки других частей корпуса, то нам стало ещё тяжелее. Под почти непрерывными ударами бомбардировщиков и истребителей врага мы начали пробиваться из окружения на север. С боями, непрерывно отбиваясь также и от подвижных механизированных групп врага, преследовавшего наши части на мотоциклах, бронетранспортёрах, грузовиках с пехотой и артиллерией, сбивая его заслоны, мы пробились вдоль западного берега Чудского озера, заняв оборону на северном берегу небольшой реки Аве

3 июля немцы начали наступление. Массированный артогонь, бомбы с неба и танки на земле сбивали наши войска с позиций, которые мы последовательно занимали. Против нас наступали три пехотных дивизии гитлеровцев и много частей поддержки. 6-7 августа они захватили Раквере и Кунду, посёлок на берегу Финского залива. Все части оказавшиеся западнее отступили к Таллину. Мы оказались восточнее и оборонялись на берегах рек Кунда и Аве. 8 августа немцы силами трёх дивизий усиленных танками, начали наступление против наших войск, прорвали оборону и начали наступление вдоль Нарвского шоссе. Наши части начали с боями отступать к Нарве.

 

С начала войны мы, прикрывая свой полк, сумели наверняка сбить один вражеский самолёт Дорнье-17 и подбить три или четыре, прекративших атаки и улетевших с дымом или покачиваясь. Зениток полк не имел, так как они не прибыли к нам после начала войны. Поэтому вся тяжесть борьбы с самолётами врага легла на моих пулемётчиков.

Мы довольно успешно боролись с низко летящими самолётами, отгоняя их, мешая прицельно бомбить, но тех, которые летели выше 500 метров, а тем долее 1000, мы даже не обстреливали – это было бесполезно. Пули счетверённых «Максимов» уже не наносили никаких повреждений самолётам врага, пролетающим на такой высоте и соответственно – расстоянии.

Кроме того, нам удалось отбить атаку немецких мотоциклистов и солдат на пяти грузовиках,  проехавших по каким-то тропкам через лес для удара во фланг полка. Они, наверное, много бы потерь нанесли нашим, но не заметили двух моих установок, стоявших за кустами в канаве. Я подпустил их на сто пятьдесят метров и скомандовал «Огонь!». Восемь пулемётов скосили их как траву. Затем мы ещё два раза выезжали к передовой, чтобы отбить атаки врага. Стрелять, правда, пришлось уже с бóльшего расстояния и потери немцев были не столь велики. Мы тогда тоже потеряли одного заряжающего убитым и трёх бойцов ранеными.

А затем произошёл бой, в котором моя пулемётная рота была уничтожена, и я остался один. Ещё семерых своих уцелевших, но раненых бойцов, мне удалось отправить в тыл.

Дело было так. Над позициями полка на небольшой, доступной для наших пулемётов высоте, появился немецкий разведчик-корректировщик Хеншель-126. Следом дальнобойная артиллерия немцев начала обстрел наших позиций. Мы открыли по самолёту меткий огонь, повредили его, но и обнаружили себя. Немцы передали наши координаты своим самолётам.

Я, как всегда, приказал сменить позиции, но бойцы замешкались с погрузкой вещей, и мы не успели уйти. Через пару минут десяток двухмоторных истребителей-штурмовиков Ме-110 атаковали с разных сторон наши огневые позиции. Они обрушили на установки ливень пуль и снарядов из 20-мм автоматических пушек, которые имели большую дальность стрельбы, чем наши пулемёты, сбросили много мелких осколочных бомб, и мы все уцелели просто чудом, укрывшись в щелях, отрытых ещё пехотинцами. Но все наши зенитные установки, а это были  счетверённые «Максимы» на тумбах, установленных в кузовах трёхосных грузовиков ГАЗ-ААА, были уничтожены. Это случилось 3 августа.

 

После этого я продолжал воевать уже как командир стрелкового взвода, в котором не

было и двадцати бойцов, а часто и просто как рядовой пулемётчик. Однако командование вспомнило обо мне и моих бойцах и нас отправили на станцию Кабалы, чтобы получить там новые установки от прибывших на подкрепление частей 268 стрелковой дивизии.

 

8-го августа, немцы перешли в наступление с юга, бросив в бой большие силы при поддержке авиации, и рассекли части нашей 8-й армии по линии Раквере и продвинулись до посёлка Кунда на побережье Финского залива.

 

Полк, в котором я служил, оказался восточнее линии прорыва немцев и в окружение мы не попали. Попытки отбросить немцев не удались из-за отсутствия сил, а особенно авиации и танков. Снарядов тоже катастрофически не хватало. Пушки были или уничтожены налётами самолётов, или подорваны и брошены, после того как были разбиты их тягачи и трактора. Часто их взрывали ещё и потому, что у тягачей заканчивалось горючее, взять которое было негде. Так началось отступление по краю земли вдоль берега залива. Мы не смогли вернуться в наш прежний полк и 125 дивизию, отступавшие с боями вдоль северного берега Чудского озера.

 

Из-за слабой противовоздушной обороны, а потом и из-за её полного отсутствия, полк потерял в боях и на маршах от налётов авиации почти всю технику и артиллерию. В полковой колонне двигался только трактор, буксировавший слегка повреждённую 122-мм гаубицу образца 1930 г., к которой не было снарядов и три автоприцепа, на которых лежали тяжело раненые. Кроме того, вместе с нами ехала санитарная машина и два грузовика с продуктами, ранеными и двумя миномётами. Три грузовика везли противотанковые и противопехотные мины заграждения и артиллерийские снаряды к орудиям, которых у нас уже не было.

Патронов и ручных гранат у нас тоже было очень мало, потому что склады были или разбомблены немцами или взорваны нами при отступлении. Автомашин для подвоза боеприпасов не хватало, в том числе и из-за больших потерь в них от налётов вражеской авиации. Поэтому, чтобы задержать врага и нанести ему потери, мы постоянно минировали дорогу позади себя, используя для этого снаряды и заряды для 152-мм гаубицы,  последней из дивизиона и разбитой снарядом ещё дня за три до описываемых событий.

Использовать снаряды для минирования дороги предложили сапёры с окружных складов инженерного имущества. Они заявили, что от разрыва 45 килограммового гаубичного снаряда потери немцев будут намного больше, чем от противопехотных мин, а танк вообще будет разворочен и разбросан по полю.

Для гильз с пороховыми зарядами тоже нашлось неожиданное применение. Старшина Трофим Середа, воевавший ещё в первую мировую войну в Карпатах, вдруг вспомнил свой боевой опыт.  Тогда солдаты Российской Императорской армии из-за нехватки орудий и снарядов додумались до такого применения захваченных ими австрийских снарядов и зарядов к ним.

Старшина предложил закопать их возле дороги в откос канавы или холма и поверх пороховых зарядов набить в гильзы мелкие камни, а взрыватели от ручных гранат использовать для подрыва этих мин-камнемётов, протянув поперёк дороги шнурок или провод. Общими усилиями гаубичные гильзы с зарядами быстро превратились в мины направленного действия.  Две из них установили, закопав в откос бугра, мимо которого проходила дорога. Телефонный провод протянули поперёк дороги и замаскировали,  присыпав песком и прикатав куском покрышки от автомашины.

Я остался вместе с трофейным мотоциклом, укрывшись за кустом в трёхстах метрах от места закладки фугасов, чтобы пронаблюдать, как они сработают, и что будут делать немцы после подрыва, насколько задержат их потери.

Сапёры оказались правы…

Лёгкий танк Т-1, наехавший на самодельный фугас из снаряда, действительно раскидало по дороге, а ехавший за ним следом небольшой грузовик перевернуло в канаву. Немцев, выпавших из кузова, посекло каменной картечью из гильз-камнемётов. Задержка движения немецкого разведывательного механизированного отряда составила  полчаса.

Это был хороший результат, о чём я и доложил командиру.

Такие фугасы мы ставили через каждые три-четыре-пять километров. Подрывы на них замедляли движение передовых отрядов немцев, не давали им обойти и окружить наш отряд.  Позднее нам удалось разгромить два таких отряда, а затем и оторваться от них.

Правда, следует сказать, что даже местность здорово помогла нам выполнять задачу – замедлить наступление врага.  В тех краях движение любой техники было возможно только по «дорогам», представлявшим собой чаще всего полосы более или менее плотного песка и щебня, извивавшиеся среди песчаных дюн и солончаковых вязких болот. Уже в метре от такой «дороги» сапог проваливался в песок по щиколотку и глубже, а машины сразу зарывались по оси. Эти дороги были намного хуже самых плохих просёлков моей родной Белоруссии.

После многочисленных боёв и стычек с немцами в полку осталось мало бойцов и командиров. А сам полк фактически превратился в сводный отряд, состоявший из остатков разбитых частей, раненых и одиночек, отбившихся от своих частей. Из 570 до предела уставших, оборванных и голодных бойцов не ранены были только человек восемьдесят и среди них я.

А ещё — двадцать эстонцев, из 22-го стрелкового эстонского корпуса, которые присоединились к нам после полудня. Они появились из зарослей чахлых кустов у подножия высокой дюны.

Их командир – нескладный мосластый дылда в английской форме цвета хаки, в английской фуражке с длинным козырьком, попросил привести его к нашему командиру, и я присутствовал при его докладе. Он говорил по-русски медленно, с акцентом, растягивая слова, так, что его речь напоминали мычание коровы.  Было похоже, что он и думает с такой же скоростью.

По его словам, они долго и медленно ехали на неисправной машине, которая утром сломалась окончательно. Он заявил, что они готовы присоединиться к отряду и участвовать в боях с немцами, с которыми они за прошедшие дни воевали уже пять раз.

Наш капитан и все, кто был рядом, с недоверием отнеслись к их словам.

Судя по тому, как чисто и ухоженно они выглядели, воевать и переползать под огнём им не приходилось. Кроме того, среди них не было раненых, и они не выглядели голодными и уставшими, как мы все.

Чтобы окончательно убедиться в их лжи, я решил проверить ещё и то, как выглядит их оружие. После боя оно всегда выглядит поцарапанным и закопченным, а пулемёты всегда в пятнах сгоревшего масла и пыли, въевшейся в них.

Подошёл я к ним и при помощи мимики и полусотни эстонских слов, которые я успел выучить, изобразил жгучий интерес к их иностранным винтовкам и двум пулемётам, попросив дать мне их в руки, чтобы рассмотреть получше.

Они ни по-русски, ни по-эстонски вроде бы меня и не понимали, но чего я хочу — сообразили, и, хотя и без особой охоты, но один из них дал мне в руки свою винтовку.

Это оказалась английская винтовка «Росс-Энфилд», калибра 7,71 мм. Я уже видел такие. Повертев её в руках, приложив к плечу и попробовав прицелиться  в камень на склоне дюны, я вернул её эстонцу. Затем, я то же самое проделал и с ручным пулемётом «Мадсен» образца 1927 г. датского производства, который мне не понравился своим большим весом и какой-то неуклюжестью, неудобством и неприкладистостью.

Но не это было главным.

И винтовка, и пулемёт были чистыми, не поцарапанными! На них не было пятен и запаха сгоревшего пороха и масла, они  были такими, как будто их только что взяли из стойки в оружейной комнате. Я вернул оружие угрюмо глядящим на меня белобрысым эстонцам с нерусскими, угрюмыми и недружелюбными лицами, поблагодарил их, и похвалил за хорошее отношение к нему. Они молча кивнули головами в пилотках с отложными ушами.

Подождав, когда капитан освободится, я сообщил о своих наблюдениях и рассуждениях. Он поблагодарил и приказал мне и ещё двум пограничникам присматривать за эстонцами.

 

И тут наш отряд, переваливший через низкую, песчаную дюну, заросшую травой, встретил мотоциклист. Он привёз приказ, который требовал от полка оторваться от немцев, а для этого оставить заслон, который и должен был остановить немцев до вечера. Раненый капитан-артиллерист береговой артиллерии, командовавший нашим полком, вызвал добровольцев, и командир эстонцев вызвался остаться в заслоне со своим отрядом.

Они выбрали хорошую позицию за грядой камней на вершине высокой дюны.  Сняв свои ранцы, винтовки и глубокие немецкие каски образца первой мировой войны, с широкими полями и удлинённым козырьком, они начали собирать торчащие из песка плоские большие камни. Они выкладывали из них для себя укрытия высотой по пояс, которые должны были их защитить от пуль и осколков. Мы попрощались и продолжили движение.

День клонился к вечеру, и беспокойства об оставшихся, у нас не было. Все понимали, что немцы, получив от заслона отпор, в атаку ночью не пойдут, и будут ждать утра и прибытия усиления. А эстонцы из заслона за ночь успеют уйти далеко, на соединение с нами.

До наступления вечерних сумерек наш отряд сумел пройти немало, но сзади всё было тихо. Можно было предположить всё, что угодно, и что немцы остановились, не дойдя до заслона, и что эстонцы ушли с позиции.

Может быть, они даже изменили – почему-то такая мысль назойливо, раз за разом появлялась у меня в голове.

Веры им не было никакой, так как очень часто эстонцы стреляли нам в спину, а солдаты эстонцы дезертировали десятками и сотнями. Да и вообще они ещё пару лет назад жили в буржуазной полуфашистской стране и были верными слугами фашистского диктатора Пятса и его приспешников.

Чтобы выяснить, что случилось с заслоном и чего нам ждать, капитан послал меня в разведку на мотоцикле. Я осторожно ехал на запад. На очередную дюну, последнюю перед позицией заслона, я решил не заезжать, а подняться пешком. Прислонил мотоцикл к камню и по песчаному, осыпающемуся и едва покрытому травой склону поднялся наверх.

Выглянув из-за куста, росшего на вершине, я увидел, что эстонцы спокойно стоят перед немцами возле своих позиций и курят, а их командир что-то объясняет немецким офицерам, указывая рукой в нашу сторону. Позади этой группы стояли открытый вездеход с рамочной антенной на стойках, много грузовиков с солдатами и небольшой двухосный броневик с гранёной башней, из которой торчал ствол автоматической пушки.  До них было всего метров триста.

Меня охватила ненависть. Хотя сумерки уже сгустились, я снял винтовку с плеча, положил её на скатку, которую положил на плоский камень, установил прицел и спокойно, как на учениях, прицельно и быстро выстрелил из своей винтовки СВТ-40 десять раз. В тесной кучке немцев и эстонцев упали три фигурки, а затем все они залегли.

Я не стал ждать ответного обстрела, например из миномётов, а схватив скатку и винтовку, бегом спустился к мотоциклу. Он сразу завёлся и я помчался вслед отряду, чтобы предупредить о том, что эстонцы предали нас, и немцев никто не сдерживает.

Вскоре я уже докладывал капитану о предательстве и о силах немцев, которые успел заметить. Капитан сразу приказал сапёрам заминировать узкое дефиле между двумя дюнами, а отряд тем временем продолжал движение до поздней ночи.

На рассвете мы двинулись дальше по однообразной унылой местности под небом, покрытым серыми облаками, из которых часто срывались капли, но дождь всё не начинался. Вокруг нас простирались такие же песчаные дюны, как вчера и позавчера, едва прикрытые редкой чахлой травой и пятна солончаковых болот. Ветер с моря приносил запах водорослей и сырости. Полк двигался по песчаной дороге, которую через каждые сто-двести метров перекрывали наносы песка. Двигаться по песку было очень неудобно,  трудно и утомительно – ноги вязли и проваливались, скользили и зарывались. Но ещё больше раздражали и мешали ходьбе большие и малые камни, торчащие из песка или скрытые в нём, и попадающие под ноги почти на каждом шагу.  На дюнах, а чаще между ними, то тут, то там торчали редкие, чахлые, кривые, невысокие деревца и пучки жёсткой даже на вид травы. Слева, между дюнами, виднелись свинцово-серые воды Финского залива. Мы с трудом, медленно шли по этой  пустынной местности, такой же, как и день и два и три тому назад.

Мы не прошли и часа, как сломался ГаЗ-АА, гружёный противотанковыми и противопехотными минами с окружного склада инженерного имущества. Везти их дальше было не на чем, бросать просто так – нельзя. Это было мощное оружие, которое не только наносило потери врагу, но и вселяло в него страх и неуверенность, заставляло быть осторожным и замедляло движение. Остальные машины были перегружены и тоже едва ползли в песчаных колеях.

Так как шофёр сказал, что машину не починить – мотор окончательно сломался, да и бензина всё равно нет, то наш командир приказал установить мины на дороге. Тем временем шофёр снял с грузовика колёса и какие-то мелкие запчасти, приговаривая, сам себе, что они пригодятся, лишними не будут, и уложил их на пустой передок гаубицы.

Сапёры и выделенные им в помощь трое бойцов брали по две мины и несли назад, на запад. Три противотанковых мины закопали в узком месте на дороге возле большой дюны, в полукилометре на запад от сломавшейся полуторки. Раненые бойцы, автомашины и трактор с гаубицей,  продолжали движение, а остальные остались.

Капитан построил нас и, тяжело вздохнув, спросил, кто останется в заслоне добровольцем. На миг наступило молчание.

Затем я шагнул вперёд, следом, с руганью на немцев шагнул Барков Иван, сержант-пулемётчик, родом с Урала и чуть отстав от него – его второй номер жилистый и ловкий, быстрый и умелый боец — осетин Цаголаев Арслан.

Затем шагнул ленинградец, бывший студент Александр Горелов со своей СВТ, потом коренастый, упрямый и очень честный и прямой татарин Руслан Бейбарсов с  «дегтярём».

После секундной заминки, вздохнув, шагнули два других пулемётчика – волгарь Степан Ферапонтов и пермяк Егор Пустельгин. Затем вышли ещё два бойца – киевлянин Филиппенко Остап и незнакомый мне боец, прибившийся к нам только вчера.

Капитан кивнул мне: «Будешь старшим» и приказал занять позиции в заслоне. Потом добавил, что в бой мы должны вступить только после того, как немцы возобновят движение после подрывов на минах. Помолчав, он сказал: «Бойцы, до вечера держаться не нужно – если сможете, то после того, как остановите их во второй раз, можно будет уходить, но только не по дороге. Её заминируют. До встречи – мы вас ждём с победой, пусть и местного значения».

Сапёры закопали вторую линию мин на дороге и склонах дюн в виде мешка обращённого горловиной на запад. Затем установили и третье заграждение, установив  мины в три ряда рядом с дюнами, на которых нам предстояло дать бой врагу.

Сержант Барков вместе со своим вторым номером начали снимать борта полуторки. Это было разумно, так как в сыпучем песке вырыть окоп было невозможно. Остальные бойцы перед уходом сходили в заросли кустов и нарубили, наломали, нарезали нам веток для укрепления стенок мелких окопов для стрельбы лёжа и маскировки.

Другие собрали вокруг и притащили с берега Финского залива камни, которые должны были стать брустверами наших позиций. За полчаса для нас кое-как устроили по две позиции. Затем те, кто помогал нам, скупо и торопливо попрощались и быстрым шагом отправились вслед за ушедшим ранее отрядом.

Нам оставили по пять коробок с лентами для «Максимов», по четыре диска к ДП, три десятка гранат и три ящика патронов.

Наши позиции располагались на трёх дюнах. Двух слева и справа от дороги, и третьей – чуть в стороне, справа от дороги, ближе к морю и выдвинутой на запад. Получилось очень хорошо — наши пары со своими пулемётами расположились полумесяцем. Между крайними было около двухсот метров, и со всех позиций дорога хорошо просматривалась.

А обойти нас немцам было невозможно. Потому что и слева и справа, почти от самой дороги, начинались солончаковые болота, хотя и мелкие, но с очень вязким грунтом и совершенно непроходимые для техники. Справа болота сливались с водами Финского залива, а слева, вдалеке за болотами, маячили россыпи камней и гряда крутых каменных холмов, покрытых редкими, невысокими, корявыми соснами.

Позиция моя и Руслана со Студентом располагалась на средней дюне за гребнем. У нас были два ДП и винтовка. Двое бойцов по одному присоединились к пулемётчикам с «Максимами» на левой и правой дюнах.

Немцев не было часа три, и нам удалось даже подремать. Разбудил нас далёкий гул моторов. Выглянув из-за брустверов, мы увидели столб пыли, поднятый техникой врага. Гул нарастал, и, наконец, из-за дюн показались медленно ползущие и буксующие броневики и машины с пехотой.

Меня охватило сильное волнение. Врагов было очень много, и я понимал, что без потерь такую орду сдержать не удастся.

Мои товарищи приготовились к бою и ждали, но в этот момент раздался гул авиамотора и низко над колонной с запада на восток пролетел наш истребитель И-16, стреляя из четырёх пулемётов по грузовикам, ползшим друг за другом. В бинокль я видел, что в каждом грузовике было по несколько убитых и раненых и немцы около часа переносили и укладывали убитых в два грузовика и перевязывали раненых, которые тоже заняли места в двух грузовиках. Один их грузовик сгорел. Наконец четыре машины с убитыми и ранеными повернули назад, а колонна вновь двинулась вперёд.

Головные машины приближались к месту минирования, и мы затаили дыхание. На дороге блеснуло пламя, земля вздрогнула, по ушам ударил грохот взрывов — броневик и вездеход, шедший за ним следом уступом, чтобы не попадать под песок, летевший из под колёс, подорвались и загорелись.

Мотоцикл с коляской, едва успевший обогнать броневик, свернул на обочину, затормозил, но наехал на противопехотную мину. После оглушительного грохота разрывов противотанковых мин её взрыв показался просто хлопком. Мотоцикл принял на себя удар, и мотоциклистов только ранило. Они, отползли на середину дороги от разбитого мотоцикла и лёжа, начали перевязывать друг друга.

Колонна, шедшая следом, остановилась. Немцы постреляли по дюнам, но мы не отвечали. Они послали своих сапёров, которые почти дошли до второй линии мин, но ничего не нашли и вернулись назад. Вперёд выехал другой броневик и небольшой открытый вездеход со спаренными пулемётами на турели за щитом, и колонна, взревев моторами, медленно покатила по дороге.

Мы вновь затаили дыхание. Броневик, выехавший из колонны метров на сто вперёд, медленно въехал в минную ловушку и остановился. Из люка высунулся немец с биноклем. Он внимательно осмотрел округу, особенно дорогу и вершины дюн. Затем махнул рукой, и колонна вновь пришла в движение. Броневик тронулся с места не сразу, до нас донёсся скрежет переключаемых передач, которые у него никак не включались. Но, наконец-то и он сдвинулся с места и начал набирать скорость.

Вновь по ушам ударил оглушающий грохот. Броневик перевернуло на бок, а передние колёса оторвало. Шедший за ним следом уступом вездеход подорвался, когда, начав тормозить, отвернул в сторону. Затем подорвались и два грузовика с пехотой. Немцы, спрыгивающие со второго грузовика, тоже попали на мины, и три разрыва расшвыряли их по песку как тюки с тряпьём.

Колонна вновь остановилась. Вражеские сапёры нашли три мины и подорвали их. В это время немцы вновь собирали погибших и оказывали помощь раненым. Затем сапёры медленно пошли по дороге, проверяя её миноискателями. Один из них нашёл подкову, и они рассмеялись. Но нам было не до смеха. Они уже почти дошли до третьей линии мин.

Я смотрел на них и никак не мог решить – стрелять или нет. Тем временем немцы нашли ещё одну подкову и стали вновь смеяться над рыжим сапёром в расстёгнутом мундире, нашедшем её. Они уже почти поравнялись с дюной, на которой мы залегли, и до установленных мин им осталось пройти всего по три-четыре метра.

Один из офицеров что-то скомандовал сапёрам и один из них полез на нашу дюну.

Я шёпотом приказал Студенту уничтожить сапёров, а сам взял на прицел головную машину с пулемётами и приготовился.

Резкий выстрел Студента хлестнул по ушам. Я нажал на спуск и мой ДП затрясся,  выбрасывая очереди по 6-8 пуль. Тут же и все остальные, как мы и договаривались перед боем, открыли огонь, каждый по своей машине. Немцы сразу лишились двух или трёх офицеров, многих солдат и растерялись.

Мы использовали эту растерянность и наши пулемёты и винтовки засыпали врагов пулями. Те падали, не успев даже снять винтовок или выпрыгнуть из кузовов машин. Все фашисты, находившиеся на близком склоне дюны, обращённом к нам, были перебиты. Однако их растерянность длилась недолго. Те, кто был скрыт вершиной дюны – уцелели.

Они разбежались вдоль её вершины и открыли по нам частый и довольно меткий огонь из-за её гребня. Их пули то и дело щёлкали по камням наших брустверов, высекая искры и каменную крошку, которая до крови рассекала лица, шеи и руки.

Гитлеровцы поняли, что нас в заслоне немного, а по нашим редким очередям поняли и то, что патронов у нас тоже мало. Поэтому они решили атаковать. Несмотря на огонь и потери, фашисты всё настойчивее двигались к нам, пытаясь обойти дюны. Они подползли, скрываясь за многочисленными крупными камнями и бугорками, метров на сто пятьдесят.

Часть из них, в том числе и все три пулемётчика с гребня лежащей перед нами невысокой, но длинной дюны, открыли плотный огонь по нашим позициям, а остальные поднялись для последнего рывка.

Мы, прячась за камнями брустверов, вжимая головы в плечи, встретили их огнём из ДП. Тем, кто стрелял из «Максимов», было легче – у них были бронещитки.

Однако наш огонь заметно проредил их ряды и немцы вновь залегли, но то один, то другой ловко делал умелый бросок-перебежку вперёд, к следующему укрытию, всё ближе к нам.

Мне вдруг стало страшно и, подавляя страх, я высунулся чуть выше и начал частыми короткими очередями бить по немцам, подобравшимся особенно близко. И, как мне показалось, даже сумел попасть в трёх или четырёх.

И тут я услышал, как сержант Барков заорал, мешая матерные и обычные слова:

         «Вот … сейчас подберутся……

         Если эти …подползут … на бросок гранаты, то  нам…… настанет.

         Бей их … точнее! А-а-а суки, не возьмёте! 

         Я жить хочу падлы, на-на-на …… фашистский …»

Его «Максим» загремел с правой дюны длинной очередью, сметая фашистов фланговым огнём. С левой дюны короткими прицельными очередями гремел пулемёт Ферапонтова. Немцы растерялись и, как мне показалось — дрогнули…

Вдруг в тылу у них раздались очереди автомата и пулемёта, выстрелы винтовок и грохнули два взрыва гранат.

Затем, после короткого перерыва вновь заработали немецкие пулемёты, но уже не по нам, а по немцам, заметавшимся под ливнем пуль, бившим с вершины дюны им в спину. Через минуты три всё затихло.

Немцы валялись в песке, а с дюны хромая спускались четыре матроса. Они несли немецкие пулемёты и коробки с лентами, через плечо у них висели винтовки и два немецких пистолета-пулемёта.

Нас охватило неописуемое чувство радости, счастья победы над врагом и сознание того, что мы уцелели в этом неравном бою. В те тяжёлые дни пережить такое удавалось редко, да и то не всем. Кроме того, нас переполняла радость и оттого, что немецкий отряд мы перебили, и они уже не смогут догнать наших раненых бойцов. У нас опять есть оружие и патроны. Значит, в ближайшее время мы не погибнем.

Матросы медленно шли к нам. Хлопнули несколько выстрелов из нагана. Это матросы по пути достреливали недобитков. Подойдя к нам, они представились. Это были мотористы и радист со сторожевого катера, потопленного немцами.

И тут вдруг Студент, помявшись, неожиданно и совершенно не к месту сказал, что раненых немцев не стоило добивать.

Матросы вызверились и обрушили на него такой шквал ругательств, ненависти, злобы, что тот вжал голову в плечи и отступил за наши спины. Они, сверкая покрасневшими от соли и ветра глазами, хрипели:

«А ты салага … видел, как эти …… наши госпитальные суда с ранеными топили?

Они ведь …… целились прямо в красные кресты, эти …  

Бомбили с самой малой высоты, с высоты мачт, эти выродки…, как в тире стреляли…

Ты,  урод … видел, как они …… потом …… спасавшихся из пулемётов расстреливали?

Раненые десятками тонули у нас на глазах, а мы и сделать ничего не успевали,

да и не могли. У нас на катере вместо двадцати было пятьдесят пять человек.

Если бы взяли бы ещё одного, то и сами бы на … перевернулись…

 А красная вода вокруг катера от пуль кипела…

Ты, … хрен жалостливый, ты такое видел?

Ты …… видел, как девчонок-медсестёр в белых халатах пули в фарш превращали?

Ты, гуманист х…!  Молчи —  пока цел! Нам после этого никого и ничего не жалко.

И никакой командир не запретит нам убивать их везде, всегда и всех на …»

Матросы замолчали, выплеснув горе и ненависть, и тяжело опустились на песок.

Я протянул им бачок с водой: «Вы, ребята охрипли, видно пить хотите – пейте вот».

Они по очереди припадали к бачку и мигом осушили пятилитровый бочок.

Затем высокий и плечистый, в форменке без правого рукава, сказал устало: «А потом они и до нас добрались. Три «Мессершмита» по очереди с разных сторон на нас раза по три зашли и всех, кто был на палубе и в рубке…» Его голос осип и он замолчал, уставившись в песок, скрывая от нас лицо, потом отвернулся. Его плечи дрогнули.

Его товарищ, в рваном на плече бушлате, надетом на тельняшку, добавил хрипло: «Катер наш весь изрешетили…

Борта стали как сито, дыр от пуль столько, что всех их нам и заткнуть было не успеть.

Да и пробок у нас столько не было, чтобы все их заткнуть…  

Вода со всех сторон струями бьёт…  уже выше колена плещется, пополам с маслом…

И мотор разбили – как он только не загорелся…  

      Только мы на палубу вылезли, а вода следом из люка фонтаном ударила…

Оглянулись – осмотрели всех и поняли, что мы одни только живы и остались…

Немцы улетели…  Кораблей не видно…  Тут катер дрогнул…  Ясно, что тонет…

Мы из рубки винтовки и ДП с дисками схватили, ещё компас со шлюпки разбитой,

бачок с водой и пару бушлатов… Положили это на плотик… Хотели ещё сухарей взять.

Да не удалось, потому что в этот момент наш  катер из под ног под воду ушёл.

Остался плотик на воде и шесть спасательных кругов.

Вылезли мы на него и по компасу начали досками к берегу грести. Почти сутки гребли.

       Догребли вот, только вышли на берег, а тут какие-то шестеро с винтовками кричат «сдафайса Ифан». Ну, мы им тут и показали, кто, кому сдаваться должен.

      Это оказались солдаты-эстонцы. Видно перед немцами выслужиться хотели. 

Да только не пришлось. Ну —  чайки их живо склюют».

Тут заговорил третий, с перевязанной рукой: «Шли мы по берегу трое суток, нарвались на трёх немцев – уложили. Услышали шум боя и решили помочь. Подошли, посмотрели и ударили с тыла. Остальное — вы и сами видели».

Мы собрали трофеи, порадовались продуктам, найденным в ящиках на машинах и погрузились в трёхосный небольшой грузовик, уцелевший а перестрелке, а остальные подожгли. Нам было тесно, но все радовались, что не придётся идти пешком. Пустельгин сел за руль и мы поехали, держась метрах в двадцати от дороги, а если позволяла местность, то и дальше. Двое бойцов ехали за нами на двух трофейных мотоциклах.

Через два с лишним часа медленной езды по местности, напоминавшей пустыню, мы догнали наш отряд. Встретили нас радостными криками и вопросами о бое. Я коротко доложил о ходе боя в заслоне, представил матросов, и сообщил о захваченных трофеях, которые в то время редко удавалось взять. Затем в машину сели раненые, а мы вновь пошли пешком, в общем строю.

Через три дня мы закрепились на одном удобном рубеже, где к нам присоединилась батарея 76-мм полковых пушек, врачи, тылы с походной кухней, связисты и около ста человек пополнения. Кроме того, для нашей гаубицы привезли машину снарядов, а раненых отправили в тыл. Для обороны от авиации фашистов приехала полуторка со счетверёнными «Максимами».

Мы оборудовали рубеж обороны, но не было уверенности, что немцы не обойдут нас. Это заставляло всех нервничать, вселяло неуверенность. Поэтому командование решило произвести глубокую разведку. После получения приказа, я отобрал для этого ещё пятерых надёжных, сообразительных и умелых бойцов, с которыми уже бывал в бою.

В разведку решили ехать в немецкой форме на немецких мотоциклах, с их оружием. Это позволяло быстрее вернуться и при случае уйти от погони,  кроме того, это делало нас малозаметными в общей массе вражеских войск.

И вот вшестером на трофейных мотоциклах, в немецкой форме мы двинулись в путь. По пути на Запад мы обнаружили немецкие пехотные части, стоящие на отдыхе, артиллерийские батареи на марше и на позициях, склады и ремонтные мастерские, возле которых стояли автомашины и броневики, полугусеничные тягачи и даже три танка.

От зрелища вражеской мощи меня стали постоянно угнетать мрачные мысли о том, что вся эта масса техники через часы или пару дней бросится на нас, а нам её нечем будет сдержать и уничтожить. И, вероятнее всего, где-то неподалёку останусь лежать и я со своими товарищами.  Затем эти горестные мысли сменили совсем другие, злые, как бы напружиненные, сильные и энергичные. Я начал продумывать способы ударов по врагу, и мысленно искать тактику боя с такими превосходящими нас силами врага.

Кое-какие разумные мысли пришли мне в голову, и настроение значительно улучшилось, хотя я, разумеется, понимал, что такую лавину булавочными уколами, а именно настолько у нас и хватало тогда сил, не остановить.

В обратный путь двинулись другой дорогой. И на этом пути тоже обнаружили массу немецких войск, отдыхающих и готовящихся к наступлению, если судить по заправляющейся технике и погрузке снарядов в самоходные артустановки.

Для того, чтобы не попасть на глаза военным регулировщикам на КПП и обойти болото, мы углубились в некое подобие леска из редких, кривых и невысоких сосёнок. И здесь, на узкой  лесной дорожке мы заметили колонну из примерно пятидесяти наших пленных красноармейцев, связанных проволокой попарно.

Но нас всех поразило то, что их гнали, подгоняя ударами прикладов и руганью какие-то, странно одетые немцы. Когда колонна подошла ближе, я понял, что это эстонские солдаты бьют пленных и это их злобные крики и ругань несутся от колонны: «Рюска куррат!» (русский чёрт), а немцев всего двое и они едут сзади на велосипедах.

Когда колонна приблизилась к нам на метров двадцать, то я узнал эстонцев, которые недавно предали нас, перейдя из заслона к немцам.

Наших нужно было спасать и я, долго не думая, скомандовал «Огонь!» Мы перебили их всех в упор. Ошеломлённые пленные застыли. Мои бойцы начали разрезать и распутывать проволоку, связывавшую пленных.

Затем я приказал, чтобы они скорее брали оружие врагов и поворачивали на восток, к нашим. Пленные, освобождённые от проволочных пут, бросились к нескольким недобитым эстонцам и принялись их бить. Раздались вскрики, но они быстро стихли.

Красноармейцы благодарили нас со слезами и улыбками за спасение. Они говорили, что эстонцы были хуже немцев и, выслуживаясь перед ними, били наших почти непрерывно и пятерых раненых бойцов и младшего командира забили насмерть.

Затем двое пленных, оказавшихся младшими командирами, подошли и сообщили мне, что их вели, вероятно, на расстрел в карьер. Туда, куда уже отвели одну группу. А ещё такая же по численности группа находится в каменном подвале сарая на мызе – эстонском хуторе, находящемся совсем близко, в трёх километрах. Охрана там состоит всего из трёх эстонцев и одного немца.

Мы взяли с собой двух пленных, чтобы те указали нам дорогу, а остальных оставили в лесу. Во двор мызы мы въехали, когда эстонцы и немецкий фельдфебель обедали. Их моментально разоружили, связали и бросили на землю. Бывшие пленные бойцы, открыв толстый кованый засов на мощных, обитых железными полосами дверях большого подвала, разделённого на несколько секций, освободили своих товарищей.

Освобождённые нами пленные почти мгновенно прикончили эстонцев и немца голыми руками.  Затем пятеро наших бойцов, видимо бывших кавалеристов — избитых, окровавленных, шатающихся от слабости, выволокли из дома хозяина мызы — пожилого крепкого эстонца с лошадиным длинным лицом и такими же зубами.  Мне торопливо объяснили, что он тоже избивал пленных палкой и забил насмерть одного из них. Его быстро повесили на воротах.

Я не вмешивался в эти действия. Так как считал, что они имеют право на месть, а предатели должны быть уничтожены. Обязательно. Все продукты, в том числе двух свиней и кур, котёл и вёдра забрали с собой, погрузив на телегу, в которую запрягли крепкую лошадь. Освобождённые пленные высказали идею, что змеиное гнездо предателей лучше всего сжечь. Я согласился, и на сеновале оставили горящую лампу.

Соединившись с первой группой, мы укрылись под ивами на островке посреди болота. Бойцы помылись, поели и прилегли отдохнуть.

А я сидел под деревом и думал, как мне спасти всех этих бойцов и вывести их через занятую врагом прифронтовую территорию к нашим.  Додумался я только до двух вещей.

Во-первых:  нам нужно оружие хотя бы для каждого второго или, на худой конец, третьего бойца, чтобы они могли уничтожить небольшой заслон немцев, который обязательно встретится нам на обратном пути к своим.

Во-вторых:  нам нужен транспорт. Лучше всего — два-три грузовика, чтобы все в них поместились. Иначе мы отсюда не выберемся. Все освобождённые бойцы были очень слабыми от усталости, голода, ран. Кроме того, некоторые не имели обуви, а босиком, по дюнам и щебню они от немцев уйти не сумеют.

Авиация немцев всё время прочёсывает их тылы. Я это давно заметил, но только сейчас понял – для чего они жгут бензин. Они, всерьёз опасаются ударов по своим тылам со стороны прорывающихся на восток групп наших окруженцев. Видно, есть уже у них такой опыт. Поэтому я решил, что автомашины и оружие нужно будет захватить обязательно.

Вечером мы поехали на мотоциклах на дорогу «ловить грузовики», как пошутил неунывающий Руслан Бейбарсов.

Кто ищет, тот всегда найдёт. Нашли и мы немецкую колонну из пяти грузовиков стоящую среди низких сосен в стороне от дороги. Десяток немцев, отдыхавших возле машин, перебили. Собрав оружие, и сняв с убитых шоферов мундиры и сапоги, привели грузовики к болоту. Ночью наша колонна двинулась на восток. Лишнюю машину вывели из строя и заминировали гранатой.

Нам удалось благополучно проехать мимо трёх постов немцев. Только тогда, когда их боевое охранение попыталось остановить нас, вероятно для того, чтобы предупредить, что впереди – русские, возникла короткая перестрелка.  Внезапность и большое число стволов с нашей стороны позволили уничтожить врага в течение нескольких секунд. Собрав оружие и боеприпасы, мы двинулись дальше и уже через десяток минут были у своих.

Так нам удалось прорваться к нашим через разрыв в линии фронта без большого боя и потерь. Освобождённых нами бойцов после короткой проверки поставили в строй, предварительно устроив им санобработку и помывку в походной бане. Всех раненых отправили в тыловые госпитали. Сил было мало, поэтому нам приходилось и дальше отступать с боями.

17 августа немцы взяли Нарву. Это сильно нас всех опечалило. Мы надеялись, что на рубеже широкой реки немцев удастся остановить, тем более, что все отступающие части выходящие на рубеж реки, занимали уже подготовленную оборону. Однако нам вновь пришлось отступать, и, пожалуй не столько из-за того, что немцы были намного сильнее. Они просто сумели переправиться где-то южнее, и нам пришлось отступить, чтобы не попасть в окружение. Бои шли каждый день, и хотя немцы уже немного выдохлись, но всё равно сил, а особенно техники и авиации у них было больше. Бои часто бывали очень сильными, ожесточёнными. В одном из таких, под Ленинградом, меня ранило и обожгло. Санитарным самолётом меня и ещё около пятнадцати раненых эвакуировали в тыл. Я долго лечился в тыловых госпиталях в Алма-Ате и других городах.

—  —  —  —  —

В 1943-44-45 годах мне пришлось воевать в составе  1-го Прибалтийского фронта.

В боях под Нарвой, в июле-августе 1944 года и позднее, я не раз встречался в бою с эстонцами из 20-й добровольческой, гренадёрской, эсэсовской дивизии «Эстлянд», по-русски – «Эстония». Многие из них имели немецкие награды. В том числе медали и железные кресты.

Против немцев они воевать не хотели, а против нас сражались отчаянно, зная, что прощения им за предательство не будет. Но техники и боеприпасов у нас хватало, и мы  попросту уничтожали этих эстонских эсэсовцев бомбами и артогнём, закапывая как крыс в их окопах, норах и убежищах. Без крестов.

А ещё я и мои товарищи, помня события лета 1941 года, никогда не брали их в плен.

 

Озеро

Рассказ написан на основе воспоминаний жителей реального населённого пункта находящегося в Латвии недалеко от Двинска (Даугавпилса).

 

На землях, которые по недоразумению, или скорее из-за предательства, принадлежат сейчас Латвии, есть озеро. Оно не очень большое — чуть больше километра в длину и метров двести в ширину в самом широком месте. Если взглянуть на него сверху, то оно напоминает след ноги какого-то великана.

Это озеро, как и все озёра этого края, имеет ледниковое происхождение, поэтому глубины в нём достигают 20 метров и более. Вокруг озера лежит всхолмлённая равнина, покрытая чередующимися лесами и полями. На холмистых берегах озера стеной стоят мрачные еловые или смешанные, но такие же мрачные леса. В этих лесах, на редких полянах в траве, из под мха, слоя сухих иголок или листьев часто белеет тускло, как старая рыбья чешуя, кусок дюраля. Это всё, что осталось от самолётов, рассекавших небо над озером летом 1941 и зимой-весной 1944-45 годов.

Редкая, глубокая тишина царит над озером, нарушаемая лишь изредка криками птиц. Но были времена, когда с утра и до ночи над озером ревели моторы и трещали очереди пулемётов и пушек.

*   *   *

24 июня 1941, днём после обеда, над костёлом, над полями и перелесками, над большими и малыми озёрами, над хуторами сошлись в бою два немецких тонкохвостых пятнистых самолёта с крестами на крыльях и свастикой на хвосте и один советский, тупоносый и зелёный с большими красными звёздами, видимыми даже с земли.

Самолёты раз за разом сходились в атаках, гонялись друг за другом, кружились, выписывая в голубом и почти безоблачном небе узкие круги, переворачивались в воздухе, выписывали петли, взлетали вертикально вверх и камнем падали к земле. Ревели и звенели от натуги моторы, трещали их пулемёты и пушки.

С земли за всем этим наблюдали испуганные и растерянные обитатели хуторов, раскинувшихся вокруг. Начавшаяся война пугала  всех. Никто не знал, что будет с ними, когда придут немцы. Только бывшие полицейские и айсзарги (люди из национал-фашистских военизированных отрядов) хорохорились и убеждали всех, что «при немцах они заживут хорошо, что будет много пива и мяса, и цены будут ниже».

Воздушный бой длился уже минут пять, когда один из тонкохвостых самолётов с бело-чёрными крестами на крыльях задымил и, покачиваясь, полетел на запад.

Оставшиеся самолёты покрутились в голубом, безоблачном небе ещё несколько минут. Затем вдруг настала тишина и оба самолёта, окутываясь дымом и пламенем, полетели к земле.

Тонкохвостый, падавший как сухой лист, вдруг исчез в облаке пламени и то, что от него осталось – упало на дальнее болото и лес огненными брызгами.

Тупоносый, со звёздами, падал в тишине, оставляя за собой шлейф чёрного дыма. Затем он вдруг перевернулся голубым брюхом вверх и из него выпал человек. Над ним раскрылся белый купол, и лёгкий ветер понёс его за речку. Самолёт упал у леса, разбился и сгорел.

Хозяйка хутора, Маштулене, была в доме, когда в дверь постучали. Она открыла, и в доме появился русский лётчик, который уложил на широкую скамью тюк белой ткани свёрнутого парашюта. Он попросил её о чём-то. Хуторянка с трудом поняла, что он просит попить. Латышка указала на ведро с водой и ковш, висящий над ним.

Лётчик жадно и много пил, а затем присел на лавку у стола. В комнате было тепло, солнце светило в окно и лётчик, выглядевший крайне усталым, заснул, упав головой на стол.

Позднее, много лет спустя после войны, жители посёлка, в котором жили немногие старики, помнившие довоенную жизнь и людей живших в округе, рассказывали, что эта Маштулене, в чьём роду было много пьяниц, самоубийц, сумасшедших, религиозных фанатиков и просто никчёмных людей, почему-то не любила русских. Она решила, что русского нужно задержать и сдать немцам, которые, правда, ещё не появлялись, но которые, обязательно должны наградить её за это.

Как ревностная католичка, она решила, что это ей зачтётся как доброе дело. Кроме того, она надеялась и позднее всем рассказывала об этом, что ей за это, конечно, заплатят — ведь немцы культурные люди и за всё платят. Поэтому она подумала, что нужно позвать двух айсзаргов – полицейских, которые после ухода русских достали из тайника свою форму и ходили с оружием по дороге. Она тихо вышла из дома и заперла дверь, подперев её для надёжности колом.

Она нашла айсзаргов у костёла. Те взяли с собой ещё трёх хуторян и быстро пошли к хутору. Всё было тихо, в окно было видно, что лётчик спит. Айсзарги и трое хуторян вошли и схватили спящего. Лётчик рванулся и почти вырвался, расшвыряв хуторян, но Маштулене ударила его по голове поленом, и тот упал. Айсзарги сняли с него кожаные куртку и шлем, сапоги, из-за которых чуть не передрались. Забрали пистолет и документы. Затем связали ему руки, и повели с собой.

Они ждали немцев на дороге у костёла, но те не появлялись, и лётчика спустили в каменный подвал хутора 35-летнего Отто Вайкиса, стоявшего неподалёку. Этот Вайкис, которого все недолюбливали за спесь, не уставал с гордостью рассказывать всем и каждому, что его дед был самый настоящий чистокровный немец, и что теперь он, конечно, станет большим начальником. Ведь у него есть бумага, в которой его дед-немец написал бабке Вайкиса, что отцом её сына, родившегося в 1850-м году, является он, Отто Фридрих-Мария Мюлльхауфен (в переводе на русский — Куча мусора) из города Гамбурга. В заключение, Вайкис гордо осмотрев всех, добавлял: ведь немцы умный и культурный народ, и они доверят власть скорее ему – потомку настоящего немца, чем каким-то латышам…

Немцы появились только к вечеру следующего дня. Их открытая небольшая шестиколёсная автомашина остановилась у костёла. Они вылезли из машины и дружно, став в ряд, со смехом помочились на придорожные кусты. Айсзарги, кланяясь, подошли вместе с лётчиком к машине и пытались объяснить, что они его поймали.

Немцы, слегка выпившие и весёлые, ударили лётчика несильно, с ленцой три-четыре раза, попугали расстрелом, прицеливаясь в него из винтовок и пистолетов и выкрикивая со смехом: «Комиссарен унт юден – эршиссен! Пиф-паф флигер! Ду бист тот!» ( Комиссаров и евреев – расстрелять! Пиф-паф лётчик! Ты убит!). После этого русского усадили в машину и привязали к скобе  в кузове.

Немцы, приговаривая «Гут-гут», похлопали айсзаргов по плечам и дали им по бутылке водки, три пачки сигарет и тонкую пачку марок – оккупационных.

Маштулене тоже подбежала, и, кланяясь, стала говорить, что это она поймала лётчика, хватала немцев за рукав. Немцы разозлились и дали Маштулене пинка, приговаривая: «Вэг, ду альтэ стинкхэксе, вэг мит дир унт дайнэм дрэк».  

         (Пошла вон, старая вонючая ведьма…, пошла ты вон со своим дерьмом).

Нужно отметить, что упоминание дерьма не было преувеличением, несмотря на большие претензии на культурность и европейскость, латыши тогда не злоупотребляли посещениями бань, которых у них на хуторах и не было.

Всё это видел и слышал ксёндз из раскрытого окна своего дома у костёла. Он схватил какие-то старые сапоги и отнёс их к машине. Ксёндз по-немецки, вежливо попросил у немцев разрешения передать сапоги лётчику. Те начали хохотать и говорить, что до своего коммунистического рая большевистский лётчик дойдёт и босиком.

Ксёндз подозревал такой исход разговора и поэтому прихватил большую бутыль водки, которую держал для лечебных целей и еще окорок. Немцы бутыль и окорок приняли с радостью и разрешили передать сапоги. Ксёндз помог лётчику их надеть.

На проповеди, на следующий день, ксёндз пытался воззвать к совести и состраданию айсзаргов и других хуторян-латышей, но его грубо оборвали, заявив, что это не его дело, а дело для «настоящих латышских мужчин». Он стоял и смотрел на их самодовольные физиономии.  Вдруг, что-то произошло, и он увидел у многих из них  на лбах кресты. Но ксёндз ничего им не сказал.

На следующий день над озером и костёлом опять ревели моторы и трещали пулемёты. В небе клином шли девять русских больших двухмоторных самолётов. На них нападали четыре тонкохвостых немецких. Два тонкохвостых задымили и улетели на запад, а один русский задымил, потом загорелся и стал падать за лес.

Из него выпрыгнули четверо лётчиков и опустились на парашютах в ближний лес — в 3-4 километрах от  хутора айсзарга Задаса. А самолёт упал в болото и взорвался.

Айсзаргам очень хотелось получить от немцев награду за лётчиков и подарить своим жёнам парашюты, шёлковые, такие как тот, который они долго щупали в доме у Маштулене. Поэтому они со своими помощниками побежали к лесу. Им удалось быстро найти следы и догнать лётчиков в густом ельнике, но на этот раз русские не спали. В лесу протрещали выстрелы и оба айсзарга были убиты, а один из их помощников — ранен.

Латыши-хуторяне недолго радовались, что война прошла мимо.

Через день или два над озером опять начался воздушный бой.

Немецкий самолёт был подбит и сел на поле у озера, уничтожив посевы на полосе длиной более трёхсот метров. К вечеру приехали немцы и, вытоптав ещё половину поля, вывезли его.

Хуторянин Укмергис опечалился. Но быстро успокоился.

Ведь слуге нельзя обижаться на хозяина.

А немцы были хозяевами – как и в течение 800 лет до этого.

Латыши за это долгое время привыкли быть слугами, батраками, рабами. Впрочем, и самих-то латышей уже не осталось. В каждом латыше текла кровь немцев-завоевателей, немцев-господ, немцев-хозяев, которые «использовали» латышек как, где и когда хотели…

Впрочем, им в этом столетиями охотно помогали датчане, шведы, поляки и всякий рыцарско-разбойничий сброд со всей Западной Европы.

После этого хуторяне начали разбираться в самолётах. Они поняли, что маленькие, одномоторные самолёты – это истребители, а большие двухмоторные – бомбардировщики. Правда, долго спорили о том, какие из них опаснее. Однако этот вопрос так и не решили. Хотя эти споры часто, особенно за чаркой самогона, кончались дракой.

Канонада скоро стихла, перестали реветь моторы самолётов. Война ушла на Восток и над озером долго стояла тишина.

Осенью 1941 года её нарушил немецкий бомбардировщик, летевший с востока со шлейфом дыма. Почти над самим костёлом он взорвался и засыпал округу мелкими обломками. Но перед этим он освободился от полудюжины мелких бомб, которые упали на сарай с сеном хутора Удриса и сожгли его.

Удрис повздыхал – «хорошее было сено». Но ведь нельзя обижаться на освободителей… И с новыми силами принялся заготавливать его везде, где только остался клочок пожелтевшей травы.

Жизнь шла своим чередом. Она была спокойная, весёлая и достаточно сытая, несмотря на налоги, введённые немцами. Мяса и сала хватало. А ещё латыши варили и пили пиво и самогон, убивали коммунистов и русских. А евреев они сами поголовно перебили ещё в самом начале оккупации, разграбив их добро. Латыши устраивали свои праздники песни, женились и выходили замуж, а многие даже записывались — добровольцами — в дивизию СС № 15 «Латвия».

Ещё бы – там им, ходившим босиком или в деревянных вырезанных из дерева башмаках, давали НАСТОЯЩИЕ КОЖАНЫЕ САПОГИ и красивую форму!

А также каску и винтовку с патронами!

Хорошо кормили и раз в неделю давали 100 г мармелада с сахарином!

И еще 150 грамм водки! Даром!!!

Все парни на хуторах завидовали добровольцам, а от девушек им прямо отбоя не было. Они так и висли у них на шее, и на танцах и, особенно — после них.

Правда потом добровольцев посылали воевать против «советских красных коммунистов, большевиков и партизан». Это было неприятно и опасно.  Но зато, какие у них были сапоги! В жизнь не сносить! И большинство их так и не сносило, так как жизнь у них была короткая –  в основном до конца 1944 или начала 1945 года…

Но многие хитрые и жадные до чужого латыши,  вспомнили рассказы  немногих

уцелевших латышских стрелков,  вернувшихся домой после гражданской войны.

Чтобы не идти на фронт, где легко погибнуть, они записались в полицейско-охранные части, проводившие карательные экспедиции в северо-западных областях России и в Беларуси. Отцы и деды говорили им, что «безоружных расстреливать совсем не трудно, а в домах после расстрела у «этих русских» можно без помех пошарить и забрать швейную машинку, одежду  и другие полезные вещи, которые хозяевам уже всё равно не понадобятся».

Будущее казалось прекрасным. Война шумела где-то далеко. Взрослые дети и мужчины везли на телегах и тащили к себе домой тюки с вещами, хозяева которых лежали в безвестных ямах и рвах или вылетали пеплом через трубы крематориев. Латыши часто

собирались под крышами своих хуторов. Пили пиво с закуской. Пели песни и танцевали. Им было весело.

Но они забыли или не хотели знать, что на войне пули летят во все стороны, и никто не застрахован от них.         Война ударила и по Маштулене. Её единственный сын, единственный выживший из десятка мертворожденных (признак вырождения), вступил в Риге ещё до войны в подпольную организацию националистов, которой руководили немцы.

Он стрелял вместе с другими в спину отступающим русским, убивал семьи офицеров и советских служащих и просто русских, добивал раненых, и поэтому за заслуги его легко приняли в полицию. При очистке Риги и других городов и посёлков от евреев и коммунистов он хорошо прибарахлился.

Но и тех и других зачистили быстро. Грабить стало некого. Поэтому он вступил в СС и был направлен в Беларусь — бороться с партизанами и жечь деревни вместе с людьми. Там ему не удалось прибарахлиться — он попал в засаду и был повешен партизанами возле Витебска как каратель.

Война напоминала хуторянам-латышам о себе и иначе. В 1944 году немецкий самолёт сбросил ночью бомбы на болото, и оно стало цепью небольших озёр. Потом сбитый немецкий бомбардировщик, падая, пролетел над самой крышей хутора Кавелиса (она едва не загорелась) и прорубил в молодом лесу просеку. А затем взорвался, сделав огромную яму, позже ставшую озером. Поэтому за время войны озёр в округе стало больше.

Два сына Удриса пошли в полицию. Их послали в Беларусь. Они стали карателями, и партизаны убили их как бешеных псов, как убивали всех карателей. Впрочем, в округе многие пошли в полицию или в латвийскую 15-ю добровольческую дивизию СС и погибли на фронте или в боях с партизанами в Беларуси или России.

Удрис плакал и пьяно грозил «этим белорусам и этим русским». Таких как он, одиноких стариков, потерявших на войне сыновей, становилось всё больше. А война повернула на Запад!

В 1944 году немцы, готовясь к обороне, изрыли все холмы укреплениями, переплели все тропки колючей проволокой, перегородили долины между холмами плотными минными полями, поставили на перекрёстках дорог дзоты.

Латыши задумались. И было о чём. Все они за полтора года жизни при Советской власти узнали и запомнили, что Советская власть – это учёт. В том числе и своих врагов. А к врагам она пощады не знает.

Не радовало уже их награбленное добро, да и привозить его перестали, потому что не только у карателей были винтовки. И не только они стреляли.

Много «горячих» латышских парней остыли от свинцовых и стальных ветров, подувших с Востока и с каждым днём набиравших силу. Из Беларуси не вернулся каждый второй, сунувшийся туда за дармовым добром.

С весны 1944 в небе над озером вновь загудели моторы и затрещали пулемёты. И вновь начали падать сбитые самолёты. Или их обломки. Или бомбы. Часто на головы латышам, растерявшим своё веселье.

А потом снова наступило затишье. Пошли дожди, и самолёты не летали. Но затем все услышали на востоке далёкий грохот канонады, который с каждым днём усиливался.

Потом дожди прекратились, и самолёты вились теперь над озером как комары. Почти каждый день трещали в небе пушки и пулемёты, и иногда после этого с неба падал очередной горящий аэроплан.

Немецкий истребитель, разрисованный драконами и топорами, рыцарскими мечами и щитами, сел на брюхо и сгорел на лугу. Сгорел и лётчик, останки которого вытащили приехавшие под вечер злые от потерь немцы.

Одинокий русский бомбардировщик сбили в вечерних сумерках шесть немецких истребителей, но трое лётчиков выпрыгнули почти у земли, и ушли через лесное болото, отстреливаясь, даже несмотря на погоню немцев с собаками.

На хуторе Валдиса, в километре от озера, собрались все уцелевшие родственники — решить, что делать: оставаться, или уходить с немцами. Дело в том, что почти все мужчины и даже женщины из их рода служили у немцев в дивизии СС или полиции. Кое-кто погиб, и все были ранены, поэтому и собрались вместе после госпиталей. Только недавно женившийся младший сын Валдиса, 17-летний Урмас с молодой женой пошли в лес. Хутор стоял посреди большого поля на холме. Родственники пили самогон и уже не пели, а ругались так, что было слышно в соседнем хуторе. Им стало не до песен.

В этот момент на девятку русских одномоторных горбатых из-за кабины самолётов (Ил-2), летевших тройками, напали шесть немецких тонкохвостых истребителей. Они подбили два русских самолёта. Один загорелся и стал отставать от строя.

Русские выпрыгнули из него на такой малой высоте, что их парашюты едва успели наполниться. Они повредили ноги, но хромая и поддерживая друг друга, ушли в лес. Одного из трёх айсзаргов, погнавшихся за ними, они изрешетили из автомата. И всё-таки ушли. А их самолёт, как огромный факел, снижаясь, пролетел над озером, низко промчался над полем и врезался в хутор на холме, оказавшийся на его пути. Под его крыльями было много бомб и ракет.

Хутор Валдиса и всё, что там было — здание, сараи, скотина, люди — исчезли в огромной вспышке и последовавшем за ней пожаре. В огне ещё долго что-то взрывалось, разбрасывая искры и осколки. Валдис, которого не любили (или даже ненавидели) все в округе, а также 33 его родича исчезли вместе с дымом пожара.

Даже спустя 30 лет после войны на вершине холма  на красно-чёрной, похожей на толчёный кирпич земле не растёт ничего…

Второй русский самолёт начал снижаться к озеру, поворачивая так, как будто хотел сесть на воду. Жители пяти хуторов видели это и затаили дыхание.

Самолёт коснулся воды и, задрав нос, разбрасывая фонтаны брызг и пены, заскользил в сторону берега, на мелководье. Но скорость его упала, нос зарылся в воду, и он скрылся под ней, как будто нырнул.  На поверхности взбаламученной воды осталось только большое пятно масла.

Одновременно в озеро упал немецкий истребитель. Без огня и дыма. Он ушёл под воду в самом глубоком месте озера почти без всплеска, чему хуторяне очень удивились. Наверное, поэтому только, они это падение и запомнили.

А в небе продолжали греметь очереди скорострельных авиапушек. Два маленьких, пятнистых и вёртких русских самолёта не давали немецким нападать на низко летящих «горбатых». Но вдруг в небе стало тихо. Два немецких истребителя, дымя, повернули на запад. Следом за ними улетели и остальные уцелевшие немцы. Один из русских, тоже дымя, полетел на восток. Его товарищ летел рядом, как будто хотел поддержать его крылом. Мотор краснозвёздного самолёта работал неровно – с завыванием, но самолёт всё-таки летел, пока его было видно.

На следующий день немцы опять напали на двухмоторные русские бомбардировщики, летевшие колонной из пяти троек. Однако  шесть русских истребителей не дали им это сделать. В небе взорвался и упал за лесом еще один немецкий самолёт. А ещё один русский истребитель упал в озеро в 3-4 метрах от берега.

Лётчик был убит в бою. Утром приехали на броневике русские. Они нашли лётчика лежащим на берегу возле самолёта без сапог, кожаной куртки, ремня и пистолета. Они забрали его с собой, а позднее вытащили и самолёт.

А до тех двух лётчиков, утонувших в самолёте, местные мародёры так и не добрались…

Закончилась война. Пришли русские и волкодавы из СМЕРШа начали фильтровать латышей и Советская власть начал отдавать долги и воздавать сторицей и за стрельбу в спину и за предательство, и за участие в карательных экспедициях и войсках СС. Маштулене повезло, она вернулась из тюрьмы домой уже через полгода. Видимо, русские не всё знали о ней. Она мало появлялась и в костёле и в магазине.

Но майским утром 1946 года по дороге проехала военная машина и свернула к её хутору. Когда машина притормозила у костёла, съезжая с гравийной дороги на полевую, ксёндз узнал в седом офицере, сидящем за рулём машины того самого лётчика, которого Маштулене выдала немцам.

Маштулене вопила и визжала целый день. Никто их хуторян не рискнул пойти на хутор. Вечером машина с лётчиком уехала, но никто не пошёл к хутору и после этого.

А наутро приехал военный грузовик. Солдаты из МГБ в фуражках с синими околышами и автоматами наизготовку (из-за банд «лесных братьев» — бандитов-террористов, полицейско-эсэсовских недобитков, подкармливаемых англичанами и бандитствовавших в Латвии почти до середины 50-х годов). Они бросили Маштулене в кузов как мешок с тряпками и уехали.

Она вернулась только через десять лет – сумасшедшая, беззубая, больная – и никому не нужная. Местные русские, белорусы и поляки не хотели её знать, а латыши тоже сторонились. Она выла, как волк в своём полуразвалившемся, сгнившем хуторе. И умерла через пару недель от голода и холода. Хоронить её никто не стал. Просто после её смерти хутор загорелся и сгорел. Дотла. На этом месте никто больше не селился. Местные жители и в 1963 году считали, что оно проклятое.

МГБ этого ксёндза не тронуло, в отличие от других, тесно и охотно сотрудничавших с оккупантами. Оно узнало о его помощи лётчику, который позднее приезжал к нему в гости с женой и благодарил за помощь. Сам ксёндз дожил до глубокой старости и тихо почил, уважаемый всеми — в том числе атеистами и православными. Потому что всегда учил Справедливости, Правде и Добру.

А все латыши, занявшие эти места после гражданской войны и захвата этих земель Латвией, притеснявшие русских или белорусов и воевавшие против них — все те,  у кого ксендз видел на лбу крест в 1941 году — не дожили до конца войны. Осенью 1941 года он рассказал об этом четырём человекам, и в 1963 году трое из них, тогда ещё живых, подтвердили это, расценивая как чудо. Они всю жизнь были благодарны ксендзу за то, что он их спас, предупредив и отсоветовав иметь какие-либо дела с латышами — и поимённо назвал будущих покойников.

Теперь там живёт много переселенцев-выходцев из Беларуси. А большинство латышей вымерли или эмигрировали из страха ответственности. Но земля эта, красивая и исконно русская, населённая в основном русскими и белорусами, принадлежит почему-то какой-то Латвии. Этому убогому образованию перестройки, специально разоряющему эти земли, не вкладывая в их развитие ни одного лата, создавая там невыносимые условия, стараясь избавиться любыми путями от местного славянского населения. А жаль!

 

(Рассказ написан на основе воспоминаний жителей реального населённого пункта находящегося в Латвии недалеко от Двинска (Даугавпилса).  Некоторые фамилии изменены).

1963-1990-2003 г.

 

 

 

 

 

                                             

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

Notify of
avatar
wpDiscuz